Репортаж с воробьиной свадьбы

— У них есть душа?— спросила она.
— Не знаю, мэм,— ответил я.— Я и за себя-то не ручаюсь...
Дж. Даррелл. Зоопарк в моем багаже.

Для зоолога, изучающего поведение животных, выбор объекта исследований — момент волнующий и ответственный. Желательно, чтобы наш избранник был доступен для наблюдений и не слишком пуглив. Хорошо, если он принадлежит к группе близкородственных видов, что даст возможность использовать весьма полезный для любого биолога инструмент, именуемый сравнительным анализом. Наконец, просто замечательно, когда интересующий нас вид илн группа видов оказываются в фокусе народнохозяйственных проблем, ибо ничто не рождает у исследователя такой уверенности в своих творческих возможностях, как мысль о причастности к решению задач, выдвинутых практикой. Свести воедино все три ипостаси — значит найти идеальный объект, и сделать это нисколько не легче, чем добиться согласованных действий от известного трио в составе Лебедя, Рака и Щуки.

Когда я обнародовал свое намерение заняться изучением поведения воробьев, коллеги по лаборатории орнитологии биофака МГУ высказали в мой адрес немало скептических замечаний.

— Ты бы еще взялся за домашних кур,— говорили мне.— Сообщи в комитет по Нобелевским премиям, чтобы зарезервировали фонды на следующую пятилетку. Твоей тяге в незнаемое можно позавидовать, однако едва ли декан будет подписывать тебе командировки на мусорные свалки.

Глубинные источники, питающие остроумие моих сослуживцев, не составляли для меня тайны. Когда кончается полевой сезон и мы наконец собираемся в лаборатории, я с огромным интересом внимаю их рассказам о нелегких экспедиционных маршрутах по дальневосточной тайге, памирским высокогорьям и среднеазиатским пустыням, где едва ли не на каждом шагу встречаются удивительные и малоизученные виды пернатых. Понятно, что на фоне столь яркой экзотики мои воробьи выглядели Золушкой, приехавшей на бал, так и не дождавшись свидания с доброй феей.

Тем не менее активно против моего выбора никто не возражал. Любому зоологу прекрасно известно, что тысячные стаи воробьев способны нанести серьезный урон посевам проса, ячменя или пшеницы. Не застрахованы от их нашествий сады и виноградники. Чем больше нам будет известно о поведении этих мародеров, тем больше у нас шансов подобрать надежный замок от них. Здесь есть, о чем поразмыслить этологу. И все же я покривил бы душой, если бы утверждал, что единственной причиной, побудившей меня обратиться к воробьям, была их конфронтация с сельским хозяйством. Дело в том, что в рамках науки о поведении животных своей «узкой специальностью» я считаю социоэтологию. Меня интересует устройство сообществ у разных видов птиц, их социальное поведение, способы общения друг с другом. Наблюдая за воробьями по дороге на работу и обратно, я все глубже проникался мыслью о том, что эти жизнерадостные и общительные пичуги словно специально созданы природой по заказу социоэтологов.

С тех пор, как мои симпатии, зародившиеся на московских улицах, оформились в официальную научную тему, прошло пять лет. В чем-то мои коллеги были правы. Работа орнитолога, изучающего птиц, близко соседствующих с человеком, очень специфична. Делая свой выбор, я заранее настраивался на многообразные контакты с согражданами, далеко не всегда осведомленными в тонкостях зоологических методов. Например, большое красноречие требовалось для переговоров с руководством животноводческих комплексов — зимой излюбленным пристанищем для сотен воробьев, собирающихся в теплые коровники на ночевку. После того как удавалось найти общий язык с администрацией, надо было налаживать отношения с еще более консервативными коровами. Весьма драматические ситуации возникали в московских лесопарках, когда с целью кольцевания мы ловили воробьев, ночующих в синичниках. Эту операцию мы начинали с наступлением темноты, когда наши фигуры, крадущиеся вдоль аллей от одного синичника к другому, обремененные сачками, сетками и прочими атрибутами ловли, никому, кроме милиции, доверия не внушали. Граждане стеной вставали на защиту птиц, причем особое рвение в борьбе за право воробьев на отдых проявляли лица, совершавшие моцион в сопровождении догов, боксеров, доберман-пинчеров и других собак, крупные размеры которых сочетаются с крайне неуравновешенной психикой.

Короче говоря, работая с птицами, приходилось работать и с людьми, что, как известно, требует немалых затрат нервной энергии,— да простят меня физиологи, если таковой не существует. К моему счастью, среди наших воробьев всего лишь два вида питают непреодолимое пристрастие к сомнительным благам цивилизации, устраиваясь на жительство если не в городе, то хотя бы там, где есть несколько людских построек. Это домовый и полевой воробьи, которых, собственно, и имели в виду мои коллеги, предупреждавшие относительно «мусорных свалок». Однако мои друзья упустили из виду, что многие виды воробьев вовсе не стремятся жить возле человека. Где только их не встретишь! Они живут и в лесах, и в жарких пустынях, и среди заоблачных горных круч. Для меня это обстоятельство обернулось большим благом, ибо позволило провести несколько экспедиций в интересные места. Об одной из таких поездок я и хочу рассказать, приглашая читателя совершить короткое путешествие в жаркую Туркмению, где в междуречье Мургаба и Теджена вот уже более сорока лет охраняются государством уникальные природные комплексы Бадхызского заповедника.

Покидая занесенную мартовским снегом Москву, я строил радужные планы работы и с удовольствием предвкушал тот момент, когда над моей головой вновь засияет яркое туркменское солнце, даря избавление от стеганой и вязаной одежды, а под ногами привольно раскинется мягкий зеленый ковер, расцвеченный алыми капельками тюльпанов. Увы, этим надеждам не суждено было сбыться. Накануне моего приезда в заповедник здесь резко похолодало, и выпал снег. В пространстве между тучами и снегом свирепствовал северный ветер, который неузнаваемо преобразил окрестности кордона Акар-Чешме, затерянного в горах западной части заповедника. В первое же утро, выйдя на крыльцо, я увидел, что окружающий ландшафт предельно далек от той многоцветной картины, которая грезилась мне в Москве. Узкая Акар-Чешменская долина напоминала аэродинамическую трубу, совмещенную с холодильником. Кругом белым-бело, лишь черной мрачной громадой нависала над истерзанной ветром долиной высоченная треугольная скала Монах. Нахлобучив поглубже меховую шапку и застегнув на все пуговицы ватник, я отправился на поиски птиц.

Пернатым вся эта снежная круговерть явно пришлась не по душе. Песен слышно не было. Нахохлившиеся каменки пребывали в самом мрачном расположении духа. Они перелетали с камня на камень и возмущенно чирикали, осуждая погодные катаклизмы. Время от времени с видимым отвращением они спускались в снег, чтобы схватить какого-нибудь оцепеневшего жука. Стаи жаворонков бестолково роились над долиной в надежде найти клочок свободной от снега земли. Желтые трясогузки, рассевшиеся на торчащих из снежного одеяла былинках, напоминали одуванчики, распустившиеся в разгар зимней стужи. Печально пересвистываясь, они обсуждали выпавшие на их долю невзгоды...

Склон одной из ложбин был прорезай глубокими каменистыми ущельями, где можно было укрыться от остервеневшего ветра. В этом тепловом оазисе собрались едва ли не все архары заповедника. Снега тут было относительно немного, и звери паслись или просто лежали среди камней, бездумно глядя в пространство или жуя свою нескончаемую жвачку. Стараясь не испугать архаров, я пошел ко входу в ущелье. Воробьев здесь пока не было.

Только около половины седьмого ущелье огласилось первыми воробьиными криками. Птицы вовсе не торопились сразу же спрятаться в щели. Судя по всему, до отхода ко сну еще оставалось немного времени, и воробьи твердо решили провести его так, чтобы не пришлось сожалеть о напрасно потраченном вечере. Особенно большое оживление царило на фисташковых деревьях на противоположном от скальных выходов склоне. Здесь было что-то вроде воробьиного клуба, где каждый развлекался в меру своих возможностей. Одни воробьи с упоением гонялись друг за другом, выписывая в воздухе замысловатые фигуры.

Другие, рассевшись на вершинах фисташек, пробовали голосовые связки. Третьи всему предпочитали амурные похождения, вовсе не смущаясь тем, что ни в одном случае на не отвечали взаимностью. Четвертые прямо под деревьями закусывали на сон грядущий.

Наблюдая за визитами воробьев на скалы, я старался как можно дольше не упускать из виду птиц, попадавших в поле зрения бинокля. Оказалось, что каждая из них с удивительным постоянством после нескольких минут, проведенных в шумной компании, возвращается на одно и то же место. Один из воробьев всякий раз отдыхал от мирской суеты на чахлом кустике полыни, чудом приютившемся на отвесной стене расщелины. Его сосед облюбовал небольшой карниз, прилепившийся к гладкой поверхности скалы, на гребне которой обосновался еще один воробей. Строгий порядок, по которому птицы размещались на скалах, резко контрастировал с совершеннейшей анархией, царившей на противоположном склоне, где ни один воробей даже и слышать не хотел ни о каких ограничениях.

Спустя примерно полчаса после появления воробьев в ущелье, их перекличка начала заметно стихать. Компания на фисташках распалась. Ее участники переместились на скалы и расселись на своих постоянных постах возле щелей. Основательно прочистив горло чириканьем и совершив несложный туалет, птицы одна за другой исчезали в каменных спальнях. Воробьиный день кончился.

В последующие дни солнце вступило в решительную борьбу за свои права. Снег быстро таял, освобождая весеннее разнотравье. Скоро лишь узкие снежные полосы у главного гребня хребта напоминали о ненастье. Воодушевленные наступившим теплом, жаворонки двинулись на север. В том же направлении, словно стайки желтых мотыльков, двигались повеселевшие трясогузки. Каменки вновь обрели душевное равновесие и торопливо сновали из одной норки в другую в поисках надежного убежища для гнезда. Десятки разных птиц осаждали изборожденную причудливой сетью трещин вершину Монаха, откуда доносились скрипучие повизгивания скворцов, пронзительное стаккато пустельг и страстное мычание голубей.

В ущельях наступила пора воробьиных свадеб. Пришло время выбирать дом и спутника жизни. Заботы о хлебе насущном отошли на второй план, тем более, что после схода снега они предельно упростились. Вскоре мне удалось выяснить, что возле щелей на скалах дежурят только представители сильного пола. Рано утром самец вылетает из щели, где он провел ночь, и, немного закусив, устремляется к другому отверстию в скале, нередко удаленному от места ночевки на десятки метров. Именно эта дырка, по мнению самца, больше всего подходит для сооружения гнезда. Теперь дело за рекламой. Для успешного образования пары необходимо убедить самку в том, что выбранная щель — самая удобная и безопасная. Таким образом, истошные крики самцов, сидящих возле своих щелей,— не что иное, как призыв, обращенный к самке. Эта своеобразная самореклама — главное занятие холостого самца. Пернатый солист не только похваляется выбранным убежищем, но и рьяно защищает его от других воробьев.

Хотя самцы с примерной настойчивостью и целеустремленностью вот уже несколько дней вопили у своих дырок, всячески превознося их жилищные достоинства, легкомысленные самки явно не торопились окончательно связать себя брачными узами. Их до поры до времени устраивал легкий флирт, которому они самозабвенно предавались преимущественно в утренние и вечерние часы.

Вот еще одна зарисовка с натуры. На карнизе скалы возле своей щели спокойно сидит самец. Судя по всему, он в самом безмятежном расположении духа. Но тут ему на глаза попадается нечто такое, что в мгновение ока стряхивает с него дремотное оцепенение. Бездумное выражение глаз исчезает, и во взоре появляется острая настороженность и готовность к решительным действиям. Воробей весь как-то подобрался и плотно припал всем корпусом к своему насесту, словно желая укрыться от какой-то опасности. Вжавшись в камень, он безотрывно следил за тем, что происходило на противоположном склоне ущелья. Обратив туда бинокль, я увидел трех воробьев, обследующих трещины в скалах. С моей точки зрения, вели они себя довольно бестолково: суетливо перелетали от одной дырки к другой, мимоходом заглядывали в них и нигде особенно не задерживались. В разной степени их привлекали и едва заметные впадины, заведомо не пригодные для устройства гнезд, и комфортабельные гроты, где, казалось, можно было разместиться со всеми удобствами.

Это были самки. Хотя по окраске и размерам они неотличимы от самцов, представительниц слабого пола всегда можно узнать, наблюдая за их поведением. В отличие от самцов, которые, словно пришитые, сидят возле своих дырок, самки до поры до времени занимаются бродяжничеством.

Вот одна из таких особ, покинув своих беспокойных товарок, перелетела ущелье и опустилась неподалеку от той скалы, где, точно сжатая до предела пружина, замер в боевой позиции не спускающий с нее глаз кавалер. Почти в то же мгновение он выскочил из засады и с истеричным чириканьем, словно безумный, стал метаться по скале, размахивая великолепным хвостом и отчаянно задирая вверх крылья, отчего стал похож на сошедшую с ума бабочку, исполняющую какой-то стремительный и сумбурный танец. Ошалевшая искательница приключений явно не ожидала такого поворота событий и, застыв на месте, с удивлением следила за умопомрачительными воздушными кульбитами ухажера, столь неожиданно возникшего у нее на пути.

Все в его облике говорило о переживаемых им чувствах. Трудно даже представить себе, как разительно может измениться поведение и даже сама фигура птицы в момент сильных душевных потрясений. Узкая голова с сильно прижатым на темени и подбородке оперением сообщала воробью какое-то хищное выражение. Напротив, оперение на теле было сильно распушено, что придавало птице сходство с мягким серым шариком, из которого с одной стороны торчит узкая, наклоненная вниз голова, а с другой — задранный кверху, полностью развернутый хвост. В довершение ко всему самец, словно продолжая полет, непрестанно мелко трясет крыльями и, естественно, трясется от этого сам. Одновременно он ухитряется двигать головой —¦ во всех трех измерениях и с солидной амплитудой. Вот примерно так и выглядит то, что этологи называют демонстративным поведением, или просто демонстрациями. Если такого «демонстрирующего» воробья показать непосвященному человеку, скорее всего, он решит, что птица доживает свои последние минуты.

Между тем трясущийся на камне и продолжающий отчаянно голосить самец вовсе не собирался покидать этот мир. Пока самка оценивала достоинства помещения, в его душе шла ожесточенная борьба чувств. Разумеется, мужскому самолюбию не могло не льстить внимание со стороны прекрасного пола. С другой стороны, не вызывало сомнений, что на его щель, которую он привык считать своей безраздельной собственностью, совершено недвусмысленное покушение — а в этих случаях самец обычно действовал решительно и без церемоний.

Спустя три минуты из отверстия в скале выпорхнула самка. Похоже, она была удовлетворена проведенной инспекцией, пребывала в самом благодушном настроении и кокетливо поглядывала на своего кавалера, явно стремясь к дальнейшему развитию отношений. Как выяснилось, ее надежды оказались беспочвенны. Темные инстинкты собственника окончательно растоптали нежные ростки романтического чувства, и самец с остервенением бросился на самку.

Просиживая целыми днями в ущелье, я видел десятки таких сценок, каждая из них в чем-то напоминала все остальные, но вместе с тем и отличалась от них. Одни самцы во время визитов самок вели себя весьма сдержанно и подолгу приглядывались к посетительницам. Как обычно, показ щелей сопровождался экстравагантными позами и оглушительными криками. Когда же мне начинало казаться, что гармония отношений партнеров полностью сложилась, самец неожиданно кидался на свою подругу, и брачная идиллия лопалась как мыльный пузырь. Другие самцы вообще производили впечатление отъявленных женоненавистников. Сама мысль о том, что права на владение щелью придется с кем-то разделить, приводила этих молодчиков в исступление. При виде самки они даже не пытались разыгрывать из себя гостеприимных хозяев и сразу же бросались в атаку. Меня не переставали удивлять противоречия в действиях представителей сильного пола. Вкладывая всю душу в рекламирование жилплощади, они явно не торопились прописать на ней своих подруг. Между тем весна шла своим чередом.

Каменки озабоченно шныряли по ущелью в поисках клочков архарьей щетины, необходимой для утепления гнезд. Трудолюбивые поползни завершали ремонт своих массивных глинобитных хижин. «Быстрей-быстрей-быстрей» — подгоняли они себя. Парочка буланых вьюрков, нежно переговариваясь, обсуждала детали устройства своих квартир. Только мятежные души каменных воробьев не знали покоя, и на скалах по-прежнему царили шум, гам и неразбериха.

Чтобы разобраться в этой чехарде, я с помощью разных ухищрений поймал несколько десятков воробьев, выкрасил их специальной краской, родомином, и выпустил восвояси. Теперь по ущелью летали краснокрылые, краснохвостые, зеленогрудые и зеленощекие воробьи, и каждого из них, где бы он мне ни встретился, я всегда мог узнать персонально. Косметическая процедура никак не повлияла на неукротимый темперамент моих подопечных и, едва обсохнув, они вновь погрузились в бездонную пучину любовных интриг. Я же завел досье на каждого из участников этих увлекательных игр и стал аккуратно заносить туда все, что мне удавалось подсмотреть и подслушать за день.

Прошло еще несколько дней, и инстинкт продолжения рода стал медленно, но верно овладевать помыслами наиболее ответственной части женского контингента. Каждая самка отныне сосредоточивала свое внимание на одном-единственном избраннике и без сожаления давала отставку всем прочим претендентам. Сделав окончательный выбор, она приступала к делу решительно и энергично, словно Кармен, идущая на штурм сердца Хозе. Начиналась осада щели. Будучи изгнанной самцом после очередного свидания, самка теперь не спешила улететь без оглядки, а всеми правдами и неправдами стремилась задержаться возле вожделенной дырки и во что бы то ни стало проникнуть в нее. Как надоедливая муха, вилась она у входа, с ловкостью фехтовальщика уклоняясь от яростных выпадов самца. Когда же ей приходилось все-таки ретироваться, она тут же возвращалась обратно. В конце концов непреклонность самки в устройстве своей личной жизни обращала ход событий в нужную для нее сторону. Умаявшийся домовладелец переставал что-либо понимать и совершенно утрачивал контроль за ситуацией. Сидя на камне он по обыкновению трясся как в лихорадке и медленно поводил головой из стороны в сторону, словно пробуя гибкость шеи после острого приступа миозита. При этом он оглашал окрестности пронзительными воплями, в которых явственно звучала тоска закоренелого холостяка по навсегда утраченной свободе.

В последующие дни все новые самки и самцы безнадежно увязали в бездонной трясине семейной жизни. Все их внимание теперь было сосредоточено на поисках стройматериалов для гнезда. Самцы повсюду сопровождали своих трудолюбивых подруг, но исключительно из праздного любопытства, ибо в поисковых, транспортных и строительных операциях непосредственного участия не принимали. К тому же скоро выяснилось, что пренебрежение к домашним делам — отнюдь не единственный порок пернатых бездельников.

В то время как большинство самок уже прилежно трудилось на благо будущего поколения, некоторые особи все еще никак не могли выпутаться из паутины бесчисленных романов. Поодиночке или небольшими группами они слонялись по ущелью, навещая своих давних поклонников, которые только что расстались с холостяцкой вольницей и готовились стать отцами. К моему изумлению, новобрачные вели себя во время таких встреч крайне легкомысленно. В конкурсе на лучшего семьянина никто из них не занял бы призового места. Стоило такому ловеласу увидеть поблизости праздношатающуюся прелестницу, как он тут же, очертя голову, кидался к ближайшей щели и начинал здесь свой неистовый танец. Часто это происходило на приличном удалении от первоначальной квартиры самца, где трудилась в это время его законная супруга. Таким образом, новая самка, которой теперь адресовался весь этот каскад телодвижений, не могла догадаться, что имеет дело с закоренелым донжуаном. Однако вскоре выяснилось, что самцы вовсе не стремятся скрывать ни свое семейное положение, ни свои любовные похождения. Похоже, свобода нравов у каменных воробьев утверждалась в качестве одного из основных общественных принципов. Вкладывая всю душу в постройку гнезда, самки совершенно не интересовались делами своих супругов, и те не теряли времени даром. Прошло несколько дней, и в ущелье появились первые двоеженцы.

Обзаведясь второй спутницей, самец обрекал себя на беспокойную жизнь. Обе самки требовали к себе внимания, а их гнезда нередко отстояли друг от друга на несколько десятков метров. Всюду надо было успевать. Волей-неволей самцу приходилось расширять свои владения, с тем чтобы оба гнезда оказались в пределах опекаемой им территории. Если раньше самец охранял вокруг своей щели лишь небольшое пространство площадью со столик для пинг-понга, то теперь охраняемая зона иногда расширялась до размеров хоккейного поля. Случалось и так, что непосредственная территориальная экспансия была невозможна, когда гнезда самок, подписавших брачный контракт с одним самцом, были отделены друг от друга владениями других самцов. Тем самым, выражаясь юридическим языком, самец состоял в брачных отношениях с двумя самками, проживающими на своей жилплощади в разных частях ущелья. Этологическая терминология, с моей точки зрения, более лаконична и благозвучна. С ее помощью этот феномен квалифицируется как сочетание полигинии с политерриториальностью.

Захваченный интригами воробьиного света, я не сразу заметил, что короткая бадхызская весна идет на убыль. С каждым днем солнце набирало силу. К полудню столбик термометра в глубокой тени под скалами переваливал тридцатиградусную отметку. Схлынуло половодье тюльпанов и маков, трава пожелтела и стала жесткой, как стерня. Горячий ветер, поднимая с земли тучи мелкозема, развешивал над горизонтом колеблющиеся пылевые шторы. Ручьи в ущельях пересохли, и архарам приходилось ежедневно совершать утомительные путешествия к немногочисленным родникам. Туда же, судя по рассказам лесников, ушел и леопард, следы которого больше не встречались мне на мокрой глине, кое-где сохранившейся на дне ущелья. В гнездах каменок и поползней вовсю пищали голодные птенцы, а их родители деловито шныряли среди камней в поисках корма.

Закончилась и пора воробьиных свадеб. В ущелье воцарилась тишина. Устроив свою личную жизнь, самки подолгу сидели в гнездах, старательно обогревая яички — из них вот-вот должны были вылупиться птенцы. Самцы считали ниже своего достоинства выступать в роли наседки. Вот обеспечить семью провизией — это другое дело. А пока, подготавливая себя к этой важной миссии, отцы семейств сидели у гнезд или же летели в долину, где коротали время в небольших чисто мужских компаниях.

Пришло время возвращаться в Москву, где только начинают цвести яблони и ниспадающие ветви берез покрываются клейкой молодой листвой. Мои дневники подробно запечатлели хронику воробьиной жизни, и мне не терпелось собрать воедино все наблюдения и впечатления. Полевая работа этолога имеет свои особенности. Когда долго работаешь в одиночестве среди дикой природы, недостаток человеческого общения поневоле заставляет замыкаться на своем объекте, который превращается в некий суррогат, замещающий недостающие эмоции. Со временем ловишь себя на мысли, что вон тот воробей с зеленым крылом и красной щекой не просто абстрактная птица, а хороший знакомый, чьи личные качества тебе прекрасно известны и в судьбе которого ты волею обстоятельств принимаешь глубокое участие. Поневоле вживаешься в образ объекта, с которым приходится делить все трудности и радости жизни под открытым небом. Когда приходит время обрабатывать наблюдения и готовить их к публикации в научных журналах, требуются немалые усилия, чтобы отделаться от «очеловечивания» объекта, чье поведение иногда так схоже с поступками людей. И все же не могу не признать, что лично мне во время наблюдений за птицами это сходство доставляет немало удовольствия. Возникающую на такой основе атмосферу общности мне и хотелось донести до читателя в этой статье. Смею надеяться, что сомнительные метафоры и поверхностные аналогии, на шатком фундаменте которых я решил построить свой рассказ, не будут восприняты искушенным читателем как утверждение принципов антропоморфизма.

Вместо послесловия

Еще в студенческие годы, когда пришло время определить область своих интересов, в необозримом спектре биологических наук я, не колеблясь, выбрал этологию. С тех пор меня часто спрашивают: какой практический смысл можно извлечь, познав, скажем, законы поведения птиц? Ответить на такой вопрос отнюдь не просто. И прежде всего потому, что ответов подразумевается сразу несколько и не всегда ясно, который из них в данной ситуации следует пустить в ход. Можно начать с чисто научных резонов. Во-первых, поведение — неотъемлемая черта биологического облика животных, и для ученых-зоологов оно представляет точно такой же интерес, что и анатомия, физиология и экология. Во-вторых, законы поведения птиц можно использовать и на практике — скажем, для регулирования численности тех же воробьев. Если во время воробьиных свадеб выпустить в местах гнездования птиц несколько десятков самок, то это может самым неожиданным образом повлиять на потомство. Многие самцы в этом случае не создают устойчивых пар, и количество птенцов значительно уменьшается, хотя, казалось бы, оно должно было возрасти.

Таким образом, вникнув в этологические детали жизни птиц, можно влиять на их численность в тех случаях, когда это необходимо, например, для сохранения урожая.