Птичий рынок

— Кто там есть... Собаки, кошки, хомяки, морские свинки. Из пушных — кролики, ондатры. Канарейки, голуби, попугаи, амадины. Куры, гуси, индейки, цесарки. Где их московский житель еще увидит? Не в заграничной упаковке, не замороженными? А рыболовные снасти? Птичьи клетки, все для аквариумов и сами аквариумы. Корм. Минералы. Растения... И бездна всяких рыб!

— Не хотят люди даже в городе жить без живого. Все, что тут,— ни съесть, ни выпить, ни надеть.

Только для души И нигде в другом месте такого не увидишь!

— А в других городах?

— Нету! В мире нет.

— Как же так получилось?

— Похоже, это еще традиция того, Трубного. Знаменитая Труба — чеховско-гиляровская. Некий элемент московской души все-таки остался. Он — в Птичьем рынке.

— Но как же люди в других торосах обходятся?

— А никак. Плохо обходятся.

Месяц уже хожу сюда. До этого трижды котят продавал, но все с одним желанием: поскорей пристроить и уйти. Котята ушли перекупщикам. Не люблю рынок. Не именно этот, Птичий, а вообще, рынок.

Застарелая это нелюбовь. С детства еще, с послевоенных рынков. Голод гнал нас на них, но уходили мы оттуда совсем уж яростно голодными. Добавлялось отчаяние — ведь кто-то, много их, уходили и сытыми, и довольными.

Впрочем, то был другой рынок.

Почему люди живут этим делом? Птицей, рыбками? Не из одной наживы они тут, это видно. Рынок, где не только торгуют. Интересно. Жизнь по субботам и воскресеньям. Она пробивается сквозь торговлю. Другой это рынок. Он уникален. Существует себе среди бела дня для всех и благодаря всем.-

Оставалось одно: искать людей, для которых уникальность Птичьего рынка почему-то близка, хотя бы и по должности. И я пошел к ним.

Два неутомленных милиционера со вкусом грызли семечки, неторопливо расхаживая по собачьей площадке. Пост был необременителен, а они молоды и румяны, так что говорили они, я видел, о чем-то невероятно далеком от этих зазывающих к себе продавцов и их зверей, ошеломленных толкучкой и бессмысленностью своего пребывания здесь. Один из постовых ходил в рыночный наряд уже два года и рынок знал хорошо. По его мнению, порядок в этом кажущемся хаосе, однажды заведенный, существовал, и довольно жесткий. С теми же нарушениями, которые тоже были здесь, бороться милицейскими силами казалось невозможным. У продающих те же сворки для собак требовалось разрешение на продажу, и разрешение чаще всего находилось. «А ветсправок тут у большинства нет,— сказал постовой.— Все равно им надо где-то продавать. Куда деваться-то?» Я огляделся и согласно подумал: некуда.

Лесную птицу, несмотря на многолетний запрет, тоже продавали, так же, как ежей и белок, но что делать с этим, было совершенно непонятно: «Увидишь, только к нему направишься, он раз-раз- раз — и ушел. Отвернулся — он опять тут». Я рассказал, что студенты из дружины МГУ, биологи, иногда отнимают лесных птиц и тут же демонстративно выпускают, чтоб не думали, что отнимают для себя. Постовой, деликатно молчал. Видно, впервые слышал о таком.

Еще иногда к милиционерам приходили с просьбой найти украденных или пропавших собак. Но случаев находок тоже не было рассказано. Так мы помолчали в очередной раз. Оставался последний вопрос. Мой друг однажды принес двух щенят от своей собаки, чтобы как-то пристроить их. Щенята были неважные, и уж одно к одному — рынок как раз на две недели по не ведомым никому причинам закрывали, щенята переросли, так что взять их могли или от большого отчаяния, или от такой же большой и неожиданной любви с первого взгляда. Встретить такую любовь х замерзшими черно-белыми щенятами за пазухой — редкость. Однако вдруг подошли два мужичка: «Кто у тебя?» Мой друг показал одного из несчастных. «Еще есть?» — деловито спросил подошедший и как-то уж очень профессионально ухватил собачат за шиворот. Протянул два рубля. Мой друг с отвращением ушел. «Теперь,— мрачно сказал,— буду топить.

Не ханурикам же этим отдавать! Но ты попробуй узнать, если уж ходишь туда, зачем они все-таки взяли их у меня?» — Перекупщик, наверно,— нетвердо сказал постовой.

— Может, на шапки растят?— поинтересовался я.

— Случается,— без охоты ответил милиционер.

Не выдержав очередного молчания, мы простились. Не получалась уникальность. Вообще, похоже, ничего не получалось.

Встреча была оговорена давно, и мы собрались в комнате с ухоженными аквариумами, в которых посверкивали счастливые от благополучия рыбки. Дело в том, что один из моих собеседников, Борис Яковлевич Виленкин, —специалист по водной среде, другой, Михаил Валентинович Мина, посвятил себя изучению рыб, так что рынок для них — живое и нужное место, без которого... Но не буду предварять разговор ненужными словами. Вот он:

М. Мина: — Ты прав, наверняка там делают деньги и даже большие. Не тишь там и божья благодать.

Б. Виленкин: — Такая хотя бы поразительная вещь: в любой мороз в крошечных аквариумах, а они там просто набиты рыбами, всегда нужная температура, а сами аквариумы прекрасно аэрированы. Не каждый, конечно, эти устройства делает сам. Наверняка есть группа людей — оии и мастерят торговый инвентарь, и продают его. Но беда в том, что самую существенную часть этого инвентаря взять просто негде. И хотя сейчас много пишут, что надо продавать всевозможные остатки и обрезки, делается это весьма нерадиво. Между тем культура содержания рыб существует на рынке многие десятилетия, и стать хуже уже не может, может только лучше. Вот с этим, конечно, можно что-то сделать.

М. Мина: — Одного боюсь — запрета. Он наверняка будет порождать обход, а значит — двойной-тройной обман. Запретили, например, торговать муравьиным яйцом, но ведь человек, который держит певчую птицу, сам ездит и яйцо это добывает. Попросту браконьерствует. А я не уверен, что вообще удается навести любителя насекомоядных птиц и еще более не уверен, так ли будет хорошо, если его все-таки изведут?

Б. Виленкин: — В свое время меня умилило одно обстоятельство. Случайно узнал: продаются там большие аквариумные системы. Сооружение действительно нешуточное — огромное, с фильтрами и со всем прочим. За рубежом такая штука тысячи долларов стоит. А у нас — несколько сотен. Но не это удивительно. Оказалось, что на диковинную эту вещь существует две цены: одна — для любителя, другая — для купца. И если ты берешь ее, чтобы дома любоваться рыбками, цена будет чуть ли не в два раза меньше, чем для купца,— ведь он будущий конкурент.

— А если скрыть?

— Не получится. В том-то и штука, что узнают там тебя мгновенно. Без всяких справок.

М. Мина: — В общем, есть там и оптовики и все прочее, но насколько страшна реставрация капитализма посредством Птичьего рынка, я не знаю. Думаю, мы как-нибудь устоим против этого внутреннего врага. Конечно, рынок живет по рыночному закону: человек диктует цену. Но ему тоже диктуют. Когда-то были страшно дороги неонки, а сейчас они идут по полтиннику. Рынок сам выправил цену, и для любителя она вполне приемлема. Кстати, многие рыбы,4 кроме, конечно, диковинных, идут на рынке дешевле, чем в зоомагазинах. Но диковинных в магазинах вообще нет и быть не может. Так что если на Птичий покушаться только за то, что он рынок, то резона тут нет.

Это единственный в своем роде клуб любителей. Здесь можно узнать настоящую цену себе. Это непридуманный досуг, его ненавязчивость и естественность просто не имеют цены. Несколько лет назад какие-то деятели подсчитали, сколько изымается биомассы, то бишь мотыля, из водоемов Подмосковья. А подсчитав, решили продажу кормов прикрыть. Хватит, мол, грабить водоемы.

— И много изымается?

— Да ерунда! Главное, как считать. Если подсчет вести в килограммах рыбы, которая будто бы вырастет, если благополучно съест корм, который продается на рынке, то можно и ужаснуться: до чего ж вредный этот рынок! Но рыбы такой нет. Есть корм, а рыбы нет. Тогда аквариумисты, а имя им легион, и спросили (не знаю, правда, как им это удалось): выходит нам сворачивать все наше хозяйство? До запретителей это дошло. Но поражает недальновидность. Ведь что такое те самые маленькие рыбки Птичьего рынка? Да один только взгляд на них для молодого человека...

Б. Виленкин: — Стоит всего Тимирязевского музея.

М. Мина: — Вот именно! Он больше дает, чем все уроки школы. Только там можно понять, что убогая окружающая нас в городе природа — это совсем не вся природа и не вся Земля. В зоопарке, кстати, такого разнообразия рыб нет.

Б. Виленкин: — А продавцы... В «рыбьи» ряды никак не втереться несведущему. Там уже отобранный любитель, он тоже «выводился» десятилетиями. Прижать его просто, а вот понять...

М. Мина: — Конечно, Птичий рынок наукой пока не используется. Положим, кто-то изучает физиологические процессы у тех же рыб. Где взять объекты для таких наблюдений? Самому разводить все это множество? И тот был бы очень неглупый человек, который искал бы на Птичьем свои объекты. Но лед тронулся.

Одного ихтиолога я знаю. Он занимается карповыми и изначальные объекты берет именно там. Просто он быстрей других понял его ценность. Тамошние любители действительно делают вещи, до которых просто еще никто не додумался. Я люблю водить на Птичий своих иностранных коллег — зоологов. Богатство его доводит их до полного изумления. Они никак не могут поверить, что все это разводится. Как-то пришел с директором калифорнийского Института биологии моря. А он еще и попугаями увлекается. «А-а-а,— увидел он кубинского амазона,— краснокнижный вид ввозите!» Да ничего подобного, говорим, он у нас разводится. «Этого не может быть! Он не разводится в неволе». Я уж не говорю о рыбах. То, что делают наши любители, — это высочайшего класса аквакультура.

У нас, если хоть пара рыбок в Союз попадет, их прежде всего надо размножить, второго случая может не быть. И любитель делает это виртуозно.

В наших институтах бьются: то не размножается, это не разводится. Нужно бы привлечь людей, которые на разведении «собаку съели». Может, не самих людей — их опыт. Люди те, конечно, не очень стремятся своим опытом поделиться, но все-таки можно как-то подойти к ним

А одно усовершенствование можно ввести прямо с ходу: заставить всех продавцов вешать этикетки. На них — названия, ну и хотя бы страна, откуда рыба происходит. Сейчас одни вешают, другие — нет. Но не вешают-то не просто так...

Б. Виленкнн: — Представь человека... Размножилась у него рыба. Настоящая, «трудная» рыба. Это ж чудо! Но размножилась-то она потому, что ей было хорошо, и достиг этого ты. И мальков не съели, и выросли они все. И ты идешь с ними...

М. Мнна: — Конечно, не случайно он не вешает этикетку. Такому продавцу и покупатель нужен необыкновенный, ему подавай человека его круга знаний. И если ты эту рыбу знаешь или хотя бы угадываешь в ней чудо, ты ему клиент и собеседник. А не знаешь — иди себе со своим полтинником, для тебя у входа есть специальный коридор — «Все — за рубль», там твое место.

Конечно, продавец Птичьего рынка не собирается распространять биологическое образование среди неофитов. Но вот фигура учителя биологии, ведущего с собой не малых детей, а уже кончающих курс, была бы на рынке не странной. Мы с вами, мол, говорили об адаптивной радиации циклид — пожалуйста: такой адаптивной радиации ни в одном музее не сыщешь, только здесь.

Б. Виленкин: — Еще и расскажут, как держать, чем кормить. Те же мужички и расскажут. Иной раз соврут, не без этого. Но, пожалуй, больше для красоты слога. И нигде пристрастие людей не выходит наружу, как там. Многие ходят не покупать даже, не любоваться разнообразием - ходят смотреть эту страсть. Отсюда, наверное, и форма отношений — они удивительно корректны. Злобы там не встретишь. На этом пятачке вас будут толкать и вы будете толкать, но от одной лишь тесноты. Злобно там не толкнут.

М. Мина: — И вообще, если уж человек к этому делу прирос, то навсегда. Убери у него из квартиры аквариум - ему в ней незачем будет жить...

Б. Виленкин: — Помоешь водоросли, стенки почистишь...

М. Мина: — Да просто так посидеть, посмотреть...

Б. Виленкин: — Ну вот, размякли мы совсем.

— Это хорошо. А с каких времен ои живет?

М. Мина:— Всегда он был. Сколько себя помню, всегда. Первый раз. я попал туда в сорок пятом году.

Б. Виленкин: — И я в то же время. Лет шесть мне было. Помню, фураж продавали, коней. Он ведь тогда так и назывался — Конный. Был я в совершенно нежном возрасте и у одного своего приятеля, он в том же возрасте пребывал, увидел... нет, не аквариум, банку увидел, в ней рыбка плавала. В зоомагазине их продавали, малявка называлась. Десять копеек еще на по-за-те деньги. Помню, сидел перед ней и до меня доходило, что можно держать вот так целый мир в простой банке и быть его единственным обладателем. Потом про это чувство Эренбург и Кортесар писали, но мне это все, понятно, недоступно было. А рыбка мне почему-то понравилась. В нашей коммуналке с кошкой и то возникали проблемы. А рыбка не зависела от соседей. С тех пор я стал ими заниматься.

— А на рынок-то как попал, с кем пришел?

— С дядей пришел. Работал он на Севере и приехал в отпуск. И я увидел рынок...

Банка та, с малявкой, уже была во мне... Я стал ходить в зоомагазин, накупил книжек — зоопарковских, еще молчановских — на серой жуткой бумаге. До сих пор они у меня есть. Показать? Там были описаны разные семейства аквариумных рыбок и как их держать. На рынке они плавали живыми.

Аквариумы я уже видел в зоомагазине. По красоте и цене самый дешевый из них был просто другим миром, и ни при каких условиях этот мир не мог войти в мой, коммунальный. Я понимал это. Но банка у меня уже была, и жил в ней один карась за сорок копеек и малявка — за десять. Я знал, что им тесно. В нашей коммуналке, в прекрасном шереметевском доме, ванна была длиной в нынешнюю комнату, а на двери висело огромное расписание, когда и кому мыться. Но все мылись все равно по вечерам. Я приходил из школы, рыбок было жалко, я наливал в ванну воды и пускал их туда плавать. Было ощущение: я делаю им хорошо.

Но время мое кончалось, я вытаскивал затычку и опускал руку к дыре. Хотелось, чтоб рыбки поплавали подольше...

А первый аквариум мне купил все тот же дядька. До сих пор помню, какие там были рыбки! Там жила черная малинезия, пара диких меченосцев — их сейчас почти нет, очень красивая рыба, одна скалярия и два петушка. И было все замечательно. Я часами сидел перед ними...

— А почему их сейчас нет, диких меченосцев?

— Наверное, это немножко другая тема... Есть увлечение: выводить, как породистых собак, так, грубо говоря, и породистых рыбок. Но исходную, дикую форму, от которой все пошло, мы утеряли. Утеряны и скалярии. Знаю одного любителя, он пытается восстановить исходную форму скалярии. Он из тех, кого даже на Птичьем рынке называют сумасшедшими. А между прочим, может, ему это и удастся...

М. Мина: — Тогда же и мне на Птичьем купили золотую рыбку — ту самую, с невероятным хвостом... Кстати, если, хорошо поговорить с биологами, то может вдруг оказаться, что многие из них начались именно с Птичьего рынка.

Б. Виленкин: — Ну теперь-то ты понял величие взятой на себя задачи?

Опять я на Птичьем. День хороший, и толкают сильно. Коридор у входа — «Все — за рубль». Однако берут. Действительно дети. Потом везут в метро, прижимая майонезные баночки к груди и ничего не видя вокруг.

А вот и чинные ряды. Продавцы за аквариумами говорят больше меж собой, а мимо течет река лиц, взглядов, слов. Что они за люди? Величие я понял, да что с ним #делать, с этим величием? Вот, похоже, просто любитель. Держит аквариум, радуется. Но они живые... Полюбовался, а их прибавилось. «Плод любознательности,— говорит Мина.— Не в унитаз же его, этот плод? На рынок!» А вот эти двое посерьезней. Может, даже из тех, которые «развести то. что до меня никто не разводил».

Но нет ничего красивей кормов... Мотыль — что твоя зернистая икра. И свеж, будто родился здесь, на прилавке. Кладется коробочка — в нее обязательно добавок. И строго, и щедро. Неужели все это богатство к вечеру разнесут по домам? Значит, у всех там кто-то есть — для души. И они тут ходят, толкаются, а думают про них...

О собаках и говорить нечего. Подойти невозможно — хозяева тут же заглядывают в глаза, уговаривают. Оказывается, самая лучшая собака в мире сидит как раз перед тобой. Неловко.

А котята нынче — целыми корзинами. Однако тоже в цене.

У птиц еще веселей. Но и не протолпиться, как говорил Гоголь. Вертят, как хотят... И продают, продают, продают.

Продают!

Птичий рынок даже и не птичий. С такой же опрометчивостью его можно называть и Трубой, и Конным. Он был птичий.

Рассказывает доктор биологических наук, профессор Московского университета Рюрик Львович Бёме:

— Я уже не хожу туда. Как запретили торговать лесной птицей, так и не хожу. Неинтересно. Ведь когда-то это был клуб всех любителей птиц... Совершенно, надо сказать, ненормальное постановление...

— А почему, Рюрик Львович, запретили?

— Да все эти досужие разговоры: бедные птички, мучаются, набиты в клетки десятками. Потом спекуляция, конечно.

— Ну и грабеж окружающей природы?

— Да-да, именно этот грабеж... Мы в пятидесятом — пятьдесят первом годах с Владимиром Евгеньевичем Флинтом, просчитали всех птиц на рынке за год.

— Неужели ходили каждый выходной?

— Вот именно! Там же интересно было. И оказалось, такая это мелочь, что и говорить не стоит. Кто проходил? Чечетки, щегол, зеленушка, зяблик весной. И всего десять — двенадцать, от силы пятнадцать тысяч в год. В сезон, конечно. А это осень, примерно с сентября, и по конец марта. Дальше уж не ловят. То есть одна — две десятых процента к тому, что имеется в Подмосковье. Если же взять охотничьи нормы — сколько можно изымать из популяции, то иногда разумно брать и до тридцати процентов. Какой же тут разговор об уменьшении количества птиц? Абсурд!

— А насекомоядные?

— Этих меньше. Гораздо! Насекомоядная птица — чисто любительская. Больше всего, пожалуй, славки-черноголовки, соловьев порядочно проходило. Но их на порядок меньше, до тысячи. Больше вряд ли. Причем здесь же продавали и корма: хотите смесь, хотите по отдельности. И так круглый год. Все лето люди заготавливали семена разных трав: продавался и одуванчик, и ольха, и василек — любые травы. Что-то дорого. Но было. А сейчас все канареечное семя мы получаем только из-за границы. Раньше-то его любители сеяли на приусадебных участках. Семя это дает хороший урожай, и Москва, в общем, была им обеспечена.

Постоянные, заметьте, люди торговали кормом. Как правило, весьма почтенные. Муравьиным яйцом, помню, торговало всего пятеро. И спокойно, знаете, обеспечивали всю Москву. Два старика да трое среднего возраста, лет по тридцати. Продавали они и свежее яйцо, а на зиму сушили, торговали сушеным. Причем брали яйцо из одних и тех же муравейников. Ничего они не разоряли — это ж подрывать себе основу... И брали так по двадцать — тридцать лет из одних и тех же муравейников. Это несложно — брать, чтоб муравьев не погубить. За лето из одного муравейника можно и дважды яйцо взять, он даже лучше становится от этого. Огромные муравейники иногда на треть, а то и на две трети внизу — это плесень, а когда берут из него яйцо, он же переворашивается и работает до самой зимы. У этих пятерых были и свои участки в лесу. И уж, естественно, они никого туда не пускали.

А продавали очень дешево. В сезон на старые деньги стакан яйца стоил десять — пятнадцать копеек, по нынешнему — полторы. Поэтому никто и не рвался сам тайком собирать.

Конечно, как на всяком рынке, были и барышники. Но их все знали. И у них любители, как правило, никогда и ничего не покупали. Только уж особую редкость. А так зачем же у них брать?

Были специалисты и по соловьям. Помню, старик был, Иван Алексеевич Туляк — прозвище это, из Тулы он, оттуда и привозил соловьев. Приносил враз штук двадцать — тридцать и продавал всем желающим. Но ребятишкам — никогда! Ты, говорил, эту птицу не выдержишь, она пока не для тебя, а поди-ка купи щегла или чижа, тебе там расскажут, как кормить, как держать. А станешь опытным, тогда мы тебя научим и эту птицу держать.

Для особых любителей Иван Алексеевич держал птиц отдельно. И все это очень дешево. Соловей стоил пять рублей. Даже любительский — его принесешь домой, он запевает сразу — тоже был пятирублевый. Только Туляк его отсаживал, для знатока нужно дать птицу получше. Ну и разговор иной с любителем.

Другой старик — Василий Фролович — был спец по жаворонкам. Великолепные у него были жаворонки! Фролович немножко и барышничал. Приезжал на рынок рано и если что-то встречал хорошее, особенно у ребят, то скупал по полтиннику, а уж продавал рубля по два-три. Но и это, конечно, все знали.

Вообще, при той открытой продаже поставить охрану и наблюдение, как ведется отлов птиц, насколько развито браконьерство, было очень просто. Вся птица поступала только на рынок, и сразу можно определить: птицу принес, птица свежая — поймал не в сезон, отвечай!

Сколько ж мы с этим запретом боролись! Еще жив был профессор Дементьев Георгий Петрович, писали мы письма в Моссовет: нужно разрешить продажу, нужно разрешить... Пока зоо-магазины своему назначению не удовлетворяют, рынок нужен. Там птица чувствует себя хорошо. И главное — тут же корм. А что в зоомагазине? Продается соловей, а рядом, в кормовом отделе, один овес... Как-то зашел в зоомагазин на Ленинском проспекте, старушка продавец там была, она чуть не плачет: привезли свиристелей, а корма никакого. Хорошо, говорит, напротив «Олень», пошла, на свои деньги купила рябины, не то погибли бы все, а их больше сотни. Зерно они не едят.

А главное, все друг друга знали. Толкучка ведь всегда там была. Но ни разу никакой карманной кражи! Свои законы, милиционера никто звать не будет... Голубятники, правда, те всегда были на отшибе. Там и прежде и барышничество, и мат — все было. Это вообще особая статья рынка — голуби.

Особо стояли и канареечники. Эта птица выводится специально на продажу. Настоящие любители своих на рынок не выносили, дома продавали. Барышники скупали весь приплод, всю разводню целиком — сотню-две, очень дешево, а потом втридорога продавали. Но и их тоже все, конечно, знали.

Сейчас остались одни канарейки, попугаи да амадины. То есть птица, которую продают раза в полтора-два дороже, чем в зоомагазине, а то и больше. Потому что купить-то негде. Приходит партия в магазин — ее просто скупают, раньше, как правило, птица на рынке дешевле. Теперь-то на ней как раз наживаются. Щегол от пяти до десяти рублей, чиж — так же, снегирь — десять. Таких цен никогда не было! Щегол на старые деньги стоил от пятидесяти-копеек до пятерки. Пять рублей — это уж сиделый, выдержанный, прямо на рынке в клетке пел...

— Выходит, торгуют и сейчас?

— Торгуют. Только плохо с птицей. Раньше она сидела в клетке, ее кормили, поили, а сейчас она за пазухой. И никак это не проконтролировать.

— Рюрик Львович, что будет, если возобновить продажу лесной птицы? Найдутся ли почтенные любители-охотники вроде Туляка?

— Все очень просто будет. Старики, конечно, умерли, но найдется много новых.

— А не пойдет ли барышничество?

— Нет, конечно. Мало кто это понимает, но ведь нельзя поймать много. Вообще, ловить так трудно, что говорить о каком-то серьезном нарушении птичьего населения просто нельзя. Конечно, надо запретить ловлю в парках, там можно всех соловьев выловить — под песню. Во всей лесопарковой зоне можно запретить ловлю. В охотничьих обществах выдавать билет, в нем — строгие сроки ловли. А на рынке смотреть, чтобы птица хорошо себя чувствовала. Это просто. - Что ж вам отвечают, Рюрик Львович, когда вы просите вновь разрешить продажу?

— Во-первых, когда писали, то на короткое время разрешили. Году в шестьдесят седьмом — шестьдесят восьмом. И вернулись ведь люди. Те самые старики. Парализованный Туляк приехал, помню,— без птиц, просто ходил и всех поздравлял: наконец-то, говорил, какой праздник, опять можно жить! Но вскоре умер. До второго запрета умер...

Уверяю вас: легко все восстановится. С барышниками сами любители справятся великолепно. На них и всегда показывали новому человеку: не бери у того, у него птица бросовая, он барыга. И с браконьерством бороться будет много легче. Оно особого вреда не приносит, но развращает сильно. Ведь ловят на балконах, в парках. Это все надо запретить конечно. А сроки ловли на разные виды мы сделаем за несколько дней, разработаем.

Осенний отлов, кстати, очень полезен. Вы изымаете из популяции птиц, которые зимой погибнут. Если птица хоть чуть ослабла, она наверняка не переживет зиму. Средняя продолжительность жизни мелкой птицы на воле полтора года, в неволе восемь — десять лет. Если же вы изымаете какую-то часть, то оставляете корм для других. А барышник никогда не делал погоду и не сделает. Его не станет больше. А если он знающий птицелов — один-два таких,— да бог с ними, у них тоже птица будет в хорошем состоянии, невыгодно им ее морить. Это сейчас браконьер птицу под пиджаком давит, некормленая она, непоеная. А тогда пусть он продает ее на полтинник дороже, больше он не урвет: если птицы много, то цену барышнику не вздуть.

Вот любителя сейчас сильно поубавилось. Можно поймать, можно купить. Трудно кормить. Кстати, никто любителем себя не называл. Кто держит птицу, тот охотник: у кого охота на соловьев, у другого — на славок, на жаворонков. И настоящий охотник, чтобы купить' птицу, неделями иногда ходит — слушает. Не просто соловья покупает — с определенным напевом ищет. Из-под полы сейчас он может и самку схватить, в суете, в запрете. Да и прежде чем отловить, соловья слушают: чтоб хороший набор колен,, чтоб трещащих звуков не было и чтоб пел хорошо. Вот когда такую выберут — соловья, певчего дрозда, Черноголовку, то ловят именно его. Слушают десятки, сотни, а ловят одну. И науке рынок был очень полезен. Сейчас-то никакой пользы. Раньше вся фенология на глазах. По рынку мы знали время прилета любой птицы. Мало того, все случайные залеты знали. Они бывают иногда раз в десять лет — поди угадай! А тут птица сразу попадалась на рынке. Как-то я купил даже горную чечетку — подвид скандинавский. Это был уж совсем случайный залет, где-то под Раменским ее поймали, тоже любитель. Он знал мой интерес к редким птицам. «Поймал, говорит, чечеток каких-то странных, отдельно две сидели. Посмотри, может, тебе интересны?» И за два рубля обеих я купил. Ловлю запретить нельзя, охоту держать — нельзя, слушать — нельзя запретить. .

— А сейчас, простите, не ходите на рынок совсем?

— А зачем? Тогда-то был удивительный интерес. Идешь — и вдруг появится такое, чего и ожидать-то нельзя. Сейчас я и не могу там быть. Я помню тот рынок, и этот мне обиден. Ну что я буду смотреть — искусственных птиц? Я не люблю канареек, этих волнистых попугаев — разноцветных. Они все неестественные, дикой расцветки. Мне не нравится песня канарейки — наученная песня: одно и то же, одно и то же...

Последнее посещение рынка ничего не добавило и мне. Вместо того чтобы собраться, рынок распался для меня совсем.

Но все это ровным счетом ничего не значило. Рынок жил. У Таганки струилась к «маршрутке» та же огромная очередь, так же кричали попугаи, и дети выклянчивали живые покупки, на которые родители давно решились — иначе бы не пришли сюда. Живой, единственный, уникальный рынок продолжал свое- существование, и у него даже был директор. Кстати, кто он?

Александр Васильевич Починчук встретил меня приветливо, осведомился, чем может помочь, но тут же понял, что помочь мне невозможно: купить я ничего не хотел, а если б одним словом мог выразить свое отношение к рынку, то это было бы удивление. Но в том-то и дело, что и директор относился к рынку с таким же чувством. Правда, к этому у него добавлялось отчетливое опасение. По-моему, понятное. Отвечать одному за такую уникальность, согласитесь, страшновато.

Александр Васильевич, имея образование юридическое, только что вступил в должность, рынок же, как и положено всякой уникальности, не укладывался ни в какие нормы. Рыбье богатство поражало и его: «Никакие зоомагазины с ним не сравнятся». Здешние нравы тоже удивляли: «Приходят только что несколько человек, говорят: в рыбьих рядах пьяный появился, мешает, позвольте, говорят, мы сами с ним справимся, не надо милиции». Потом рассказал об изобретателе колец для удилищ — никто пока в производство их не берет, но это нечто поразительное: «Были эти кольца на выставке, японцы и американцы уже заинтересовались ими, хотят купить. Познакомить вас с ним?»

— Странные люди,— говорил Александр Васильевич.— Перед зимой надо будет субботник сделать, подготовить рынок, так только я заикнись, они же все придут. Две трети — точно.

Говорил и о том, что рынок тесен, что нет своей ветеринарной службы: «А как без нее жить — товар-то живой». Когда же речь зашла о запрете продавать лесную птицу, то оказалось, что и по его мнению запрет надо бы снять, но «сейчас мы должны выполнять постановление, которое есть». Обыкновенная, в общем, история.

Я вышел в рыночную толчею. Хотелось отыскать одно место на собачьей площадке. В осенний холод в мокром от таявшего снега асфальтовом загоне сидел когда-то щенок. Сказать, что у него был жалкий вид,— значит ничего не сказать. Просто с самого раннего утра он понимал, что, конечно же, это не жизнь, ради которой он явился на свет, но другой не будет уже никогда. Потом я вез его в руках через весь город. Он дрожал и дрожал. Теперь он вряд ли вспоминает человека, продавшего его.

К сожалению, весь угол нынче был устлан собаками. Место на асфальте я мог лишь угадать... Но я стоял и смотрел. Конечно же, в идеале этого/ рынка не должно быть. Может, он оттого и уникален, что на такую откровенную торговлю «братом меньшим» еще и решиться надо... Но идеала нет. В наших отношениях с животными мы невероятно далеки от него. Без рынка нам вообще не соединиться друг с другом в своих отношениях с живым миром собак, кошек, птиц и всего прочего, что сидит по домам и со звериным упорством ждет нас. И если уж, прежде чем любить их, нам непременно нужно их купить, то удобней этой откровенной продажи ничего не придумаешь. Никак по-другому не получается.