Поэтика жанра

Издательство «Знание» выпустило книгу известного американского астронома и общественного деятеля Карла Сагана «Драконы Эдема». Мы публикуем заметки научного редактора перевода книги на русский язык доктора биологических наук Д. САХАРОВА.

Книга «Драконы Эдема» написана именитым автором. В английском оригинале, с которого делался перевод, не дойдя даже до титульного листа, читатель может ознакомиться с тремя цитатами из восхищенных отзывов на книгу Сагана «Космическая связь» и узнать, что автор ее удостоен двух премий и одной медали. Саган не просто именит, он и весьма популярный автор. Мне случалось просматривать конъюнктурные бюллетени западного книжного рынка, и я с уважением отмечал, что сочинения Сагана входили в первую десятку бестселлеров, обгоняя по числу проданных экземпляров и гиперсексуальные романы, и политические разоблачения, и кровавые детективы — несмотря на то, что Саган пишет «всего лишь» о науке. «Драконов Эдема» пришлось переиздавать несколько раз подряд, чтобы удовлетворить устойчивый читательский спрос. Русским переводом этой книги издательство «Знание» единым махом поражает триединую цель: во-первых, дарит нашему книголюбу занимательное чтение; во-вторых, дает ему возможность узнать, какого рода книги о науке привлекают массового читателя на Западе; и, в-третьих, расширяет представление о жанровом разнообразии популярной литературы, предметом которой является современная наука.

С этого, третьего, пункта мне и хотелось бы начать. Ведь каждый жанр имеет свои законы, и важно знать, в чем можно, а в чем не следует слишком уж доверяться автору «Драконов Эдема».

Пироги с вязигой

Чтобы сделать разговор более предметным, разберем небольшой, но вполне репрезентативный (то есть похожий в интересующем нас смысле на любой другой) кусочек текста. Вот начальные строки главы, названной «Мозг и колесница» (в русском переводе они редакцией сняты):

«Головной мозг рыбы невелик. У рыбы есть нотохорд, или спинной мозг, которым владеют наряду с ней более скромные беспозвоночные. У примитивной рыбы на переднем конце спинного мозга имеется также небольшое расширение, которое и является ее головным мозгом. У вышестоящих рыб это расширение получает дальнейшее развитие, но все еще весит не больше одного-двух граммов. Это расширение соответствует заднему мозгу, или мозговому стволу, и среднему мозгу высших животных». Ну и так далее.

Так вот, нотохорд это хорда, спинная струна — то, чем начиняют пироги с вязигой; это вовсе не спинной мозг. Расширение на переднем конце трубчатого мозга, соответствующее будущему головному мозгу, в самом деле встречается в мире примитивных хордовых, но только не у рыб -- ни у самой примитивной, ни тем более «у вышестоящих». Так что бессмысленно гадать, откуда взялись эти «один-два грамма». Более или менее сносно это переднее расширение изучено только у ланцетника, и у него оно соответствует не только тем отделам головного мозга, которые указаны Саганом. Сами отделы названы им с ошибкой — задний мозг вовсе не синоним мозгового ствола (эта ошибка повторяется в книге не раз). Короче, ни одно из информативных предложений цитированного отрывка не содержит информации, которую можно было бы назвать надежной.

Что же мы имеем в сухом остатке? Только то, что головной мозг рыбы невелик. Что правда, то правда: он и в самом деле невелик, особенно у маленькой рыбешки. Но это нам с вами (и Карлу Сагану) известно без помощи современных научных исследований.

Прочитав такой комментарий, читатель вправе спросить, куда смотрел редактор. Отвечаю: смотрел в перевод, сравнивая его с оригиналом и стараясь обеспечить точное соответствие первого второму.

Делан эту необходимую работу, я имел возможность оценить изящество, с каким переводчица порой решала, казалось бы, неразрешимые языковые задачи. Надеюсь, что н читатель заметит и оценит ее находки. А править оригинал — так на это никаких редакторов не хватит, да и нет ни юридических, ни моральных оснований это делать.

Вступив на этот путь, как могли бы мы ограничиться ловлей блох, если более всего нуждаются в коррекции те утверждения, которые положены Саганом в основу конструкции книги? Скажем, концепция «триединого мозга», кажущаяся в изложении Сагана чуть ли не главным достижением современной нейробиологнческой науки, в самой науке реально занимает очень скромное место, не вызывая особого энтузиазма у специалистов; заметим, однако, чтобы ненароком не выплеснуть и ребенка, что идея иерархической организации мозга, воспринятая этой концепцией, напротив, имеет самую надежную репутацию. Еще один пример: Саганом явно преувеличены слухи об ожесточенном соперничестве между отделами мозга, созданными природой для мирного сотрудничества. Редактировать и это? Но тогда получится совсем другая книга.

Главное же — нет никакой нужды вмешиваться в правила, которые установил над собой автор, потому что потеряем мы при этом больше, чем приобретем. Достаточно уяснить, что приблизительность сообщаемых сведений предусмотрена правилами жанра и не мешает решать задачи, имеющие для автора первостепенное значение. А точные сведения об иерархической структуре мозга или о том, из каких источников развился мозг на ранних этапах эволюции хордовых, мы найдем, если они нам понадобятся, у других авторов. Для этого книги о науке и пишутся в разных жанрах.

Его приоритеты

Наука дает в руки литератора материал, который можно использовать по-разному.

Для автора, преследующего просветительские цели, то есть желающего донести до широкого читателя содержание проблем и достижений науки, важнее всего быть специалистом. Только человек, знакомый с предметом лично, а не по чужим рассказам, может написать полноценную научно-популярную книгу. Карл Саган, работающий на кафедре астрономии и космонавтики Кориельского университета, компетентными знаниями о мозге не владеет, он и сам об этом говорит. Соответственно, книга «Драконы Эдема> не претендует на то, что она популяризирует современные знания о мозге. Саган писал ее «не без тревоги> и рад был тому, что эта работа позволила ему «заглянуть в новую увлекательную область знаний».

Бывает и так, что приоритетными оказываются чисто художественные задачи: исследование характеров, живописание профессиональной драмы ученого или драмы научных идей. Наука — драматическая область человеческой деятельности, так что материала такого рода в ней хватает. В этом случае автор должен прежде всего обладать талантом писателя. Возьмем, к примеру, яркий портрет профессора А. А. Лю- бищева, изображенный Даниилом Граниным в повести «Такая странная жизнь>,— что это? Если угодно, научно-художественная литература (и вполне закономерно, что в существо научных страстей Любищева писатель не вникал). Но вместе с тем это и просто художественная литература. Очевидно, что «Драконов Эдема> нельзя отнести и к этой категории.

Что же волнует Карла Сагана в науке о мозге, если ии точность знания, ни художественность как таковая не имеют существенного значения в его книге? Прочитавший ее до конца без труда ответит на этот вопрос: Саган озабочен будущим человечества, он хочет понять, что именно следует людям переосмыслить в этот критический момент истории планеты. Человеческое в человеке, естественнонаучная основа разума интересует Сагана постольку, поскольку он надеется, что нейробиологнческие знания помогут людям преодолеть трудности, причины которых связаны с исторически сложившейся конструкцией нашего мозга, и найти такую форму поведения в живой и неживой природе, которая обеспечит человечеству достойное существование.

Можно по-разному относиться к писательским способностям Сагана или подшучивать над тем, что он принимает каротиноиды за фотосинтезирующие пигменты и недостаточно левополушарно рассуждает о правом полушарии, но нельзя не проникнуться уважением к тому, как страстно и настойчиво стремится он найти приемлемое решение труднейших вопросов, касающихся каждого из нас.

Приоритетными в книге Сагана являются животрепещущие, не терпящие отлагательства проблемы общественного характера. Это естественным образом включает ее в сферу журналистики, делает образцом научной журналистики, может быть, даже научной публицистики.

А у этого жанра своя поэтика.

Мозг, лапша и метафора

У этого жанра своя поэтика, и тут ничего не попишешь. Из всех форм энергии здесь выше всего ценится энергия метафоры. Метафора — это профессионально! Книга Сагана сильна метафорой.

«И мальчики на мотоциклах, как дьяволы в ночных горшках». Это Андрей Возиесенский, цитирую по памяти. Укрась поэт свой стих тропом попроще, скажи он, к примеру, что мотоциклисты носились и ревели, как сущие дьяволы,— получилось бы вяло, пресно, сравнение с сущими дьяволами затаскано. Водрузив на головы дьяволам ночные горшки, на которые в самом деле похожи, мотоциклетные шлемы, Возиесеиский сделал нетривиальный ход. Тут ведь работает и озорство: все, что связано с отправлением естественных потребностей, заставляет детей хихикать, а родителей делать вид, что они сердятся. Строки посвежели, стали запоминаемыми. Но не более того. Никакого нового знания метафора не дала — ни об устройстве мотоцикла, ни о способе его вождения. Да и поэзии не стало больше.

Все сказанное про дьяволов в ночных горшках имеет непосредственное отношение к книге Сагана.

Уверенной рукой мастера Саган протягивает сквозь всю книгу свою главную метафору, ие позволяя читателю забывать о ней. Древний почтенный, основополагающий миф о змеиной провокации, повлекшей изгнание первых людей из рая, обыгран Саганом всеми возможными и невозможными способами. Он проявляет чудеса изобретательности, находя все новые и новые смысловые, лексические, любые связки между мозгом и мифом. Их взаимное ауканье придает книге некое единство. Так решается чисто литературная задача. Но не более этого. Ни главная метафора, ни горсть второстепенных не прибавляют научного знания, что бы ни утверждал по этому поводу сам Саган. Впрочем, не всегда легка понять, утверждает ли он это всерьез или просто шутит.

Взять, к примеру, пассаж, в котором, рассуждая о происхождении левополушарного доминирования, Саган выстраивает метафорическую гипотезу, связывающую эту особенность нашего мозга с фактом отсутствия туалетной бумаги на заре цивилизации. Весь отрывок написан с пленительной серьезностью. Что ж теперь, мор шить нос и проявлять благородное негодование? Нам вешают на уши лапшу, пудрят мозги, но ведь это не более чем игра! Примем же ее правила, и нам будет легче проявить серьезность там, где она необходима.

А она действительно нужна.

Ведь в конечном счете — за вычетом игривых вкраплений, которые тоже делают свое дело, давая читателю передышку на трудном пути к трудным вопросам,— книга Сагана рассказывает о серьезных вещах. И это не обязательно проблемы глобального характера. Говоря об относительно частных, но неизменно важных сторонах нашей жизни. Саган остается серьезным собеседником и. при всей увлеченности своей, дает, как правило, достаточно трезвые и взвешенные оценки. Разве нас не задевают за живое его суждения о современном мистицизме? Разве пройдет мимо нашего внимания рассказ Сагана об американском опыте компьютеризации ежедневной жизни и его убеждение, что дальнейшее развитие человеческого разума будет происходить «на пути сотрудничества между разумными людьми и разумными машинами»? Одним словом, книга Сагана действительно вызывает желание еще глубже «заглянуть в новую увлекательную область знаний».

Д. Сахаров, доктор биологических наук