Мост над бурными водами

«Это было поразительное в своей необычности зрелище: широкая панорама темной массы домов и заборов, обтекающей холмы, широкая полоса кремлевской стены, за которой виднелась та же масса домов... лишь кое-где сколько-нибудь значительно поднимались одинокие главки церквей». Такой в 1475 году увидел Москву с Поклонной горы Аристотель Фьораванти.

Что говорит нам сегодня это имя?

Для своих современников и соотечественников Фьораванти был и архитектором, и инженером-строителем, и гидротехником, и фортификатором, то есть «мастером» — профессионалом высочайшего класса, а это в эпоху крушения феодальных устоев учились ценить и владетельные особы, и свободные коммуны, и кардиналы римской курии. «И хитрости его ради его Аристотелем зваху»,— так с некоторой наивностью аттестовал его московский в итальянских государствах посол Семен Толбузин. Но для России Фьораванти — прежде всего один из тех представителей западноевропейской науки, которые своими знаниями и опытом способствовали возрождению экономики и высокой культуры, укреплению независимой государственности. Впрочем, не слишком ли скромно назвать его «один из тех»?

Для историка книга С. М. Земцова и В. Л. Глазычева «Аристотель Фьораванти» замечательна прежде всего тем', что в ней приводятся весьма убедительные доказательства особой и выдающейся роли, которую играл при дворе Ивана III «мастер Аристотель Фрязин». В самом деле, он вошел в русскую историю не только как зодчий, воздвигнувший в Кремле Успенский собор, архитектурный символ утверждавшегося единого государства. Он же был главным военным инженером Ивана III, да еще создал и Пушечный двор, то есть совершенную по тем временам артиллерию, которой и командовал в Новгородском, Казанском и Тверском походах. Кстати, в известных любому школьнику событиях на Угре артиллерия тоже сыграла немаловажную роль: попытки ордынцев переправиться через реку были отбиты именно пушечным огнем. Наконец, трудно не согласиться с авторами книги в том, что именно Фьораванти принадлежит генеральный план реконструкции московской цитадели, пришедшей со времен Дмитрия Донского в полную негодность главным образом из-за точивших стены подземных вод и паводков. «Кроме Фьораванти,— отмечают авторы,— не было в Москве специалиста, обладающего доказанной делом квалификацией гидростроителя и мастера фортификации одновременно».

Пожилой уроженец Болоньи оказывается в центре того кружка интеллектуалов, который сложился при дворе первого независимого московского государя: в кружок входили и русские, например братья Курицыны — дипломаты и еретики, и приезжие знаменитости, такие, как архитектор Марк Фрязин... Собственно, из этого собрания — кучки людей, окруженных сразу восхищением и подозрительностью,— и росла русская интеллигенция. Конечно, двор Ивана III вовсе не был «раем для ученых». С. М. Земцов и В. Л. Глазычев совершенно справедливо характеризуют отношения великого князя с его мастером как «встречу двух типов сознания», «феодальной культуры абсолютного повиновения» (мастер, как и любой подданный,— холоп) и «бюргерской культуры правовой независимости личности». А при дворе Ивана III мы видим не только пламенный патриотизм архиепископа Вассиана Рыло, осмелившегося публично обвинить государя в недостаточной решительности его борьбы с Ордой, но и типично золото- ордынскую вероломную жестокость. Да и сама Софья Палеолог, дочь морейского деспота (Морея — полуостров Пелопоннес в Греции), принесла в Москву не только первое понятие о женской эмансипации и ностальгию по Восточной империи. Дворцовые интриги — тоже византийская традиция, их жертвами становятся многие выдающиеся деятели эпохи. . И когда старый мастер про- сит отпустить его в Италию, чтобы последний час он мог встретить на родине, Иван III велит отнять у Фьораванти все его имущество, а самого заключает под арест.

В книге С. М. Земцова и В. Л. Глазычева математическая точность и эстетика сочетаются так же органично, как в работах болонского мастера. Точность — это и владение источниками, н профессиональный разбор специальных технических проблем, придающий выводам авторов особую убедительность, и понимание исторически обусловленных особенностей психологии московского служилого человека, ренесансного ученого, римского кардинала, византийской принцессы — всех тех, кого сводила с Фьораванти его долгая и удивительная жизнь.

И еще одно. Казалось бы, какое отношение имеет поэзия к архитектуре и военному делу? Но насколько бледнее выглядела бы книга без стихов XV века в переводах В. Л. Глазычева:

Ложных суждений
грязная муть
В сиянии Опыта
слабнет и тает.
Мудрый все сущее
взором пронзает —
Лишь то, чего нет,
неподвластно ему.

Забота же Строительного издательства об оформлении книги достойна благодарности читателя и может служить примером для всех, кто выпускает в свет историческую литературу, подвергаясь при этом искушению «сэкономить» на гравюрах или картах. Но ведь зрительный образ прошлого порою не менее важен, чем логика повествования о нем.

И все-таки главное в книге — ее герой, человек, смело шагнувший через море косности, фанатизма, религиозных н национальных предрассудков и соединивший силой своего разума и таланта две цивилизации.