«Когда-нибудь от нечего делать...»

Чем дальше от нас события и люди, тем обычно меньше мы о них знаем, скорее забываем. Но чем толще слой времени, разделяющий нас и годы жизни великого поэта, тем больше становится известно о нем. Исследователи открывают новые подробности жизни и новые варианты стихов Пушкина, а каждый год миллионы детей делают одно из самых важных для себя открытий, впервые слыша (еще не читая) величайшего из русских поэтов.

Он приходит к нам со стихами и сказками, поэмами и повестями, романом и драмами. И с самым трагическим из своих созданий — собственной судьбой. Посмертное испытание временем, скукой обязательности, привычкой, что способна, кажется, отвратить от чего угодно, это испытание он выдерживает год за годом вот уже полтора века. И юбилей его — годовщина жизни Пушкина в нас и с нами. Его не вспоминают — его помнят.

Эту задачу ученые называют «загадкой Пушкина». Загадал он ее замечательному собирателю народных песен П. В. Киреевскому: «Вот эту пачку дал мне сам Пушкин и притом сказал: «Когда-нибудь от нечего делать разберите-ка, которые поет народ и которые смастерил я сам». И сколько ни старался я разгадать эту загадку,— продолжал Киреевский,— никак не мог сладить. Когда это собрание будет напечатано, песни Пушкина пойдут за народные».

Это рассказал П. В. Киреевский тогда еще молодому фольклористу Ф. И. Буслаеву. А пушкинист П. И. Бартенев, встретившийся с Киреевским позже, передает свой разговор с ним так: «Обещая Киреевскому собранные им песни, Пушкин прибавил: «Там есть одна моя, угадайте. Но Киреевский думает, что он сказал это в шутку, ибо ничего поддельного не нашел в песнях этих».

Друг Пушкина, не сладив с загадкой, как бы передал ее новым поколениям фольклористов и пушкинистов. Условия головоломные: сколько же народных песен нужно собрать и изучить, чтобы отыскать в пачке пушкинских записей ту, которую не сложил народ! А вдруг все-таки сложил и поет или пел когда-то, да вот собиратели вовремя ее не записали? И что значит «смастерил»?

Киреевский недаром заподозрил в загадке подвох, и не зря Пушкин, формулируя условия задачи, начал легкомысленным «когда-нибудь от нечего делать». Ответом же на загадку Пушкина была сама переданная им пачка записей. Это из них поэт смастерил песню, какую народ заведомо не мог бы спеть, поскольку ее нельзя положить на какой-то один мотив. Ученые искали песню, не похожую ни на одну другую, а она была похожа на все песни сразу:

Уродился я несчастлив, бесталанлив:
Приневолили меня, малешенька, женили;
Молода была жена, я глупенек.
Стал я молодцем — жена стала старенька.
Полюбилась мне молодка молодая.
Иссушила мое сердце ретивое.
Как вечор меня молодка огорчила.
Мне несносную насмешку насмеяла:
— Отступися,— мне сказала,— отвяжися,
У тебя своя жена, с ней и целуйся!
— Во бору ли во сыром ли стук-треск:
Бурлачки сосну подрубливают,
Подрубливают, поваливают;
Из сыра бора по лугу волокут,
По крутому бережку покатывают,
Середь лодочки устанавливают.
Тонкий парус навешивают,
Уплывают вниз по Волге по реке.
— Вы постойте, добры молодцы, погодите.
Вы с собой меня возьмите, посадите.
Разлучите с опостылой со женою.

После первых десяти стихов, написанных тем же размером, что пушкинские «Песни западных славян», ритм ломается. Попробуйте спеть на один мотив или хотя бы прочитать в одном ритме «стал я молодцем — жена стала старенька» и «тонкий парус навешивают». Значит, это и есть песня, которую не поет народ.

А теперь посмотрим, из чего Пушкин ее смастерил. Я уже писал об этом в статье «От ямщика до первого поэта» («Литературная Россия», 30 мая 1980 года), но сейчас к прежним аргументам в пользу авторства Пушкина можно добавить и новые, позволяющие решительно утверждать, что строки песни целиком сложены им самим.

Из песни трагической, про то, как жена мужа убила, Пушкин берет только зачин, проклятие судьбе:

Ты талан ли мой, талан лихой
Или участь моя горькая!
На роду ли мне так написано?

Вот вам и «Уродился я несчастлив, бесталанлив» — формула, известная и по историческим песням, например: «Разнесчастлив, бесталанлив король Прусский уродился» (про поражение Фридриха II). Из другой песни, «Плясовой», поэт берет сюжетную ситуацию «малешенька женили».

Я возьму мужа за ручку.
Брошу на постелю.
Лежи, муже, тута.
Поколь схожу кнута.

Вот что такое «молода была жена, я глупенек». Участь пушкинского героя незавидная. Женили его, может, и на красавице, да не в пору. Вырос, а жена постарела. Полюбил молодую, а та отсылает его к постылой жене. Просится в лодку к удальцам, да, видно, не сядет в нее. Целая жизнь, целая народная судьба! Песня «Я вечор, вечор, добрый молодец». Сударушка говорит возлюбленному «грубое словечко»: «Ты отстань, отстань, добрый молодец». Вот откуда и «вечор» и «отступися».

Из песни «Беседа, беседушка, беседа смирна» берется важнейшая подробность: молодец женат. «С угрюмой женою побранка была». Молодке жаль соперницу:

Не бей, не бей, молодец, угрюмой жены:
С угрюмой женой тебе век вековать.
Со мной, красной девицей, ночку ночевать.

Но поэт проходит мимо этого народного женского характера, его занимает доля, «талан» мужчины. Из песни «Как по селам спят» (ее нашел в 1955 году, разбирая архив Киреевского, П. Д. Ухов и даже счел ответом на «загадку Пушкина») берется озорное «У тебя (...) своя жена», для стиха «У тебя своя жена, с ней и целуйся». В той же песне поэту полюбились строки:

Он в окошечки посматривает.
Посматривает, поговаривает.

Из них он «смастерил»:

Бурлачки сосну подрубливают,
Подрубливают, поваливают,—

чем определяется ритм второй, удалой части песни-«загадки».

А из переданной Киреевскому песни «Ах ты, молодость, моя молодость» Пушкин взял корабль, который разлучит героя с постылой женой (и его строителей, «новых плотничков, корабельщиков») .

В ход пошли и остальные песенные образы, отлично знакомые Киреевскому: и «иссушила мое сердце ретивое», и «насмеять насмешку», и просьба к удальцам, плывущим по Волге:

На корабликах удалые добрые молодцы.
Добрые молодцы, все разбойнички.
Мы вскрикнем-взгаркнем громким голосом:
«Возьмите нас, братцы, во товарищи».

Словом, все это порознь встречается во многих песнях трех циклов: 1) в игровых, насмешливых песнях про мужа-недоростка, 2) в протяжных лирических песнях про молодку, добра молодца и постылую жену, 3) в удалых, разбойничьих, бурлацких песнях. Поэт свел их в одну песню, как он это сделал со сказками в прологе к «Руслану и Людмиле». Сказки сошлись у него на лукоморье, а песни — на волжской излуке.

Как мы видели, Пушкин буквально по строке собрал свою песню из разных песен, кое-что взял прямо у фольклора, другое чуть изменил. Но есть тут и то, чего в народных песнях не найдешь. У народа насмешливые песенки про мужей-малолеток — это одно, а грустные песни про молодку и про постылую жену - совсем другое. Они не связываются друг с другом, как в песне «Уродился я...» Зато эта связь намечается в сочинениях самого поэта. Вот пушкинский отрывок 1828 года:

Уродился я. бедный недоносок,
С глупых лет брожу я сиротою;
Недорослем меня бедного женили;
Новая семья не полюбила.
Сударыня жена не приласкала.

Здесь мы слышим голос зрелого мужчины, с болью вспоминающего свое несчастное детство. Между тем в народе как бы от лица мальчишки издевательский женский голос пел:

Недоноска меня матушка родила.
Недоростка меня матушка женила.

Пушкин разрифмовал народную песню, рифмы «недоносок — недоросток», «родила — женила» исчезли, а песня, пусть и развеселая, о несчастной доле женщины превратилась в печальный рассказ про горькую участь молодого мужчины. Из песен про недонойка-недоростка поэт выбирает то, что с грехом пополам можно подать как реалистический сюжет. Ведь в них жена то спихивает мужа с кровати, и тот жалуется матери, что у него «стала ноженька болеть», то, как мы видели, его силой кладут на супружеское ложе только для того, чтобы побить кнутом, то жена заманивает его в лес по ягоды и привязывает к дубу или к березе, спустя же какое-то время (от трех дней до трех лет!), когда бедняге уже приелась горькая кора, прилилась болотная вода, а «комарики все ножки проточили», возвращается за ним и спрашивает, например: «Будешь, негодяй, пускать меня в гости?», а тот отвечает: «Государыня жена, ступай хотя вовсе». Я говорю об этом так подробно потому, что, оспаривая авторство Пушкина, исследователи ссылаются лишь на такого рода песни и на отрывок с «недоноском», чему в песне «Уродился я...» отвечают всего три начальных строки, остальное взято из других песен, на которые никто не сослался, хотя они тут, рядом, в пушкинских записях, переданных Киреевскому. Никто даже не обратил внимания, скажем, на «молодку молодую», пожалевшую свою горемычную соперницу. Между тем Пушкин и ей посвятил отдельное стихотворение в народном духе, но недописал его:

Друг сердечный мне намедни говорил:
По тебе я, красна девица, изныл.
На свою жену взглянуть я не хочу —
А я все-таки...

А все-таки она, как мы увидели, ответит возлюбленному:

У тебя своя жена, с ней и целуйся!

В «Уродился я...» — оба этих мотива. И — тема волжской вольницы, намеченная в «Песнях о Стеньке Разине» (1826 год).

Кстати, в песне «Ах ты, молодость...», переданной Пушкиным Киреевскому, корабль строится для того, чтобы он увез с глаз долой постылую жену. Ни в одной народной песне герой не просится на лодку к разбойникам из-за того, что у него, выражаясь современным языком, не сложилась личная жизнь, а тем более из-за того, что когда-то его, малолетнего, женили на взрослой девушке. Это новый, пушкинский поворот темы.

Итак, задолго до передачи песен Киреевскому поэт уже нашел у народа 'и сам по отдельности набросал то, что составит три части его «загадки»: муж-малолетка, совестливая молодка, мечта о воле. Осталось лишь выстроить единую песню, единую судьбу. Об этом думал не только поэт Пушкин, но и Пушкин-публицист.

По пути из Арзрума в 1829 году Пушкин спросил казаков, все ли у них дома благополучно, услышал про измены, про побои, стал доискиваться до причин: «Каких лет у вас женят?» Узнав, что четырнадцати, произнес в том же ритме, что и песня: «Слишком рано, муж не сладит с женою». Жены, как оказалось, обречены на измену мужьям, а потом и мужья — женам.

«Стал я молодцем — жена стала старенька» — этот стих словно вывод из этнографического исследования, проведенного поэтом. В «Истории села Горюхина» (1830 год) говорится: «Мужчины женихались обыкновенно на 13-м году на девицах 20-летних. Жены били своих мужей в течение 4 или 5 лет. После чего мужья уже начинали бить жен; и таким образом оба пола имели свое время власти, и равновесие было соблюдено».

Дворянских мальчиков не женили на взрослых барышнях. Но «неволя .браков» (пушкинское выражение) не пощадила и дворян. В год передачи песен (1833) писался «Дубровский». «Бедная, бедная моя участь»,— Владимир узнает о скором браке любимой со стариком князем. «Вы были приневолены»,—; атаман разбойников останавливает свадебную карету. Вот вам и «уродился я несчастлив, бесталанлив», вот вам и «приневолили». Да и выход почти как в песне: дочь Троекурова в ужасе перед неволей брака чуть не стала атаманшей у разбойников.

Зачем Пушкин разыграл Киреевского, если предмет столь серьезен? У поэтов и у исследователей поэзии психика столь же разная, как, скажем, у строителей и эксплуатационников. Конечно же, поэт хотел подшутить над ученым, как Гете подшутил над историком и философом Гердером, вручив ему вместе с записями немецких народных песен своего «Фульского короля» и «Дикую розу». Пушкин тоже мог дать Киреевскому любое свое готовое сочинение в народном духе. Например, прелестную песню «Как по камушкам, по желтому песочку». Но он заимствовал из этой песни, звучащей на свадьбе в «Русалке» (1832 год), лишь интонацию:

Как вечор у нас красна девица топилась,
Утопая, мила друга проклинала.
В «загадке» активна не отвергнутая, а отвергающая:
Как вечор меня молодка огорчила,
Мне несносную насмешку насмеяла.

Но, отдав песню ученому, Пушкин не расстался с мыслями о том, что составляет ее содержание. «Вообще несчастие жизни семейственной есть отличительная черта во нравах русского народа». Доказательство? «Шлюсь на русские песни: обыкновенное их содержание — или жалобы красавицы, выданной замуж насильно, или упреки молодого мужа постылой жене».

Жалоб красавиц, насильно выданных замуж, в любом собрании песен нашлось бы сколько угодно. А вот другая тема, «упреки молодого мужа постылой жене», мужская доля, могла бы пройти мимо сознания читателей, принадлежащих к образованному слою.

Потому-то поэт и собрал в одну пачку столько песен на эту тему, потому-то так необычно (это отметила в 1953 году Т. М. Акимова) выглядит подборка песен, переданных Киреевскому. Мало того, поэт «смастерил» обобщающее сочинение в народном духе, где несчастны все: и мальчик, и его юная жена, и добрый молодец с постылой женой, матерью его детей, и его возлюбленная, а если она выдана замуж насильно, то и ее немилый муж, и т. д.

«Несчастие жизни семейственной» - беда всего народа. Поэт хочет изменения обычаев, ведущих к этой беде. Он даже бунтом, вольницей пугает: вот, мол, каков выход из неволи браков. Пушкину было важно, чтобы Киреевский не нашел в его песне «ничего поддельного», воспринял ее как голос самого народа.

«Неволя браков —давнее зло». Определив его причины, поэт хочет их устранить: «Недавно правительство обратило внимание на лета вступающих в супружество: это уже шаг к улучшению». Но «крестьянские семейства нуждаются в работницах», вот и женят малолеток.

В 1834 году, уже после того как песня «Уродился я...» осела в архиве Киреевского, Пушкин в своей поэзии вернулся к ее сюжету. Вновь народная песня, а в ней ранняя женитьба, потом любовь к красной девице (а значит, отвращение к постылой жене), разлука с любимой, мечта о воле, об уходе...

Своего «Соловья» Пушкин нашел в сборнике сербских песен; но там герой жалеет, что до сих пор не женат. А в переводе:

Как уж первая забота —
Рано молодца женили.

Но вместо лодки на просторе он согласен на совсем другую ладью и другой простор:

Вы копайте мне могилу
Во поле, поле широком.

Сюжет песни, переданной Киреевскому, нашел-таки совершенное художественное выражение, а когда П. И. Чайковский положил «Соловья» на музыку, то его услышала вся Россия.

Как мы видели, П. В. Киреевский все же понял, что Пушкин подшутил над ним, но не догадался, в чем состояла шутка. Отрывка «Уродился я, бедный недоносок» он не знал. Зато пушкинист Н. О. Лернер сразу вспомнил этого беднягу, изучая в архиве Киреевского копию пушкинской записи «Уродился я несчастлив, бесталанлив». А заодно припомнил и «рано молодца женили», и «Историю села Горюхина» и «неволю браков». Песня вошла в собрание сочинений Пушкина (1915 год) с таким примечанием: «По крайней мере первые десять стихов скорее принадлежат Пушкину, чем народу, и, быть может, эта песня из тех, о которых великий поэт говорил великому знатоку: «Разберите-ка, которые поет народ, а которые смастерил я сам».

Погодите. Великий поэт предлагал великому знатоку заняться этим «когда- нибудь от нечего делать». Но именно эти слова опущены. Фольклористика и пушкинистика стали к тому времени столь серьезными науками, что никакой шутки, никакого подвоха в пушкинской загадке Лернер не посмел и предположить. В статье «Генезис «Песен западных славян» (1926 год) Н. О. Лернера поддержал Б. В. Томашевский: «Десять первых стихов и три последних — результат литературной обработки народной песни».

А остальные восемь стихов?

Пушкин, как мы видели, взял для этих строк интонацию из одной, а ситуацию из другой песни. Но в фольклоре муж с плотниками строит корабль, который отвезет жену «на свою сторону». А здесь удальцы приплывают на готовой лодке с готовым парусом. Нет только мачты. Вся картина рубки сосны и установки мачты — в сущности развернутая метафора. Она передает душевное состояние, внутренний мир героя.

Тут Пушкин создал нечто абсолютно народное, но в фольклоре не встречающееся. Смысл небывалой пушкинской метафоры таков: «Найдите меня в людском множестве, как нашли в бору одну- единственную сосну, возьмите с собой, а я послужу вам, как эта сосна, ставшая мачтой».

Ритм и звуковая игра здесь разработаны так, что в этих «бору ли-рубл- рубл» слышится, как бурлят волны, рубят топоры. А записав одну из строк лесенкой:

Из сыра
    бора
        по лугу
            волокут,—

…мы попадем прямо в XX век, к Маяковскому и Хлебникову. И все это сделано как бы шутя, играючи.

Но шутка вместе с записью Буслаева была отвергнута. Решили верить лишь Бартеневу: «Там есть одна моя, угадайте». Загадка обрела академическую солидность. Среди пушкинских записей у Киреевского «впредь нужно искать лишь одну, написанную Пушкиным в стиле народных песен», — сказано в сборнике «Рукою Пушкина» (1935 год). — Слово «моя» нужно, как нам кажется, понимать в том смысле, что песня была целиком сочинена Пушкиным, а не явилась результатом разного рода переделок и подправок текста подлинно народной песни».

Поди догадайся, что не одна песня пошла в дело, а много, и что восемь строк, не вызывавших сомнения в их народности, целиком сочинены Пушкиным, в результате же-переделок, поправок и добавлений возникло нечто совершенно новое, небывалое.

Проницательная Т. М. Акимова в статье «Пушкин о народных лирических песнях» (1953 год) назвала песню «чрезвычайно народной», то есть народной с избытком, сверх меры. Акимова подошла к самому существу «загадки Пушкина».

А в 1966 году в статье «Рождение реализма в творчестве Пушкина» наш замечательный пушкинист С. М. Бонди даже восхитился тем, что «до сих пор не могут установить, которая из этих песен написана самим Пушкиным. Так умело «смастерил» Пушкин свою «подделку», так прекрасно овладел он и языком, и стилем, и всем духом народной песни! Можно думать, что для самого Пушкина это был своего рода экзамен, который он блестяще выдержал. Вспомним, что и пушкинские три «Песни о Стеньке Разине» (1826) до недавнего времени вызывали сомнения исследователей: написаны ли они самим Пушкиным или представляют собой отредактированные им подлинные народные произведения».

Удивительная судьба у этого стихотворения в народном духе, у этой загадки! В 1912 году Н. О. Лернер в сущности разгадал ее, а в 1915 году включил стихи в собрание сочинений поэта. И все же загадка оставалась загадкой, песня ушла из собраний сочинений, до сих пор она иногда входит в сборники русских народных песен с комментарием: «Запись- и литературная обработка А. С. Пушкина».

Согласимся с С. М. Бонди, что «своего рода экзамен» Пушкин блестяще выдержал уже к шестидесятым годам нашего века. А раз так, то пора вернуть эти стихи в собрание сочинений поэта. Их можно датировать первой половиной 1833 года; скорее всего, Пушкин «смастерил» их, готовя свои записи для передачи Киреевскому. Тогда «Уродился я несчастлив, бесталанлив» можно поставить рядом со стихами «Сват Иван, как пить мы станем», где тоже использованы строки из подлинных народных песен.