Как на Руси отменяли крепостное право (окончание)

Реформа 1861 года проводилась сверху, проводилась самодержавием и его бюрократической машиной. Более того, аппарат абсолютизма, обосновав и реализовав свой вариант реформы, стремился отстранить от активного участия в ней все демократические силы, а участие дворянского класса допустить только в той степени, в какой оно отвечало желаемому. Как же действовали те, кто принял непосредственное участие в подготовке реформы?

Первые лица империи

Сама структура государства, замыкавшая все мало-мальски важные вопросы на царя, предопределяла дилемму: либо реформа - личное дело императора, либо она кому-то поручена и, соответственно, это не главное дело. Более того, перепоручение реформы любому лицу в империи означало бы, по существу, отказ от нее из-за мощного сопротивления крепостников.

Казалось, все здесь зависело от императора. Но и Александр I, и Николай I, и Александр II понимали, что это заблуждение.

В такой гигантской стране, контролировать которую очень трудно, этот процесс занимал долгие месяцы, особое значение имело законодательство, представлявшее на месте волю царя и правительства. Поэтому самодержавный царь в интересах своей же власти должен был всячески заботиться об уважении к законам и бюрократическим процедурам. Самодержавие, разъяснял граф Блудов Николаю I, отличается от деспотизма. Самодержец может по-своему произвольно изменять законы, но до их изменения или отмены он должен сам им повиноваться.

Вот почему царь не мог — не потрясая всех основ бюрократического порядка просто объявить о реформе. Ее надо было готовить и обсуждать по правилам, учрежденным для подготовки других законов.

Царь чувствовал, осознанно или интуитивно, что в России аппарат, да и дворяне, могут стерпеть даже его самодурство, но не позволят покушаться на свои реальные интересы. И хотя все нижестоящие - - каждый порознь — полностью зависели от царя, его окружение, накопило огромный опыт блокирования и саботажа неугодных царских указов, опыт формирования воли императора — и лестью, и указаниями на опасности, и открыто, и анонимно, и прямо, и через членов царской семьи.

Тем не менее лично от императора зависело очень и очень многое. Личные свойства царя и его ближайшего окружения, даже психология императора были очень важны. Борьба за тот или иной подход к реформе во многом превращалась в борьбу за мнение императора, за его позицию. В определенном смысле именно воля Александра II, желавшего сохранить свою династию и преданную ей дальновидную часть бюрократии, была одной из важнейших причин начала ре- ; формы.

Александр II очень любил парады, мундиры, войну (в полном соответствии с мнением отца: «наследник должен быть военным в душе») . Он рос в атмосфере сплошных успехов — и внутри (все в стране трепещут перед Николаем I) и вовне (отец спасает троны в Европе). В других странах учиться не у кого, нечему и незачем. Такая атмосфера развращала, отучала думать. Но тут сказалось влияние поэта Жуковского, воспитателя Александра. Поэт внушал своему питомцу: «Святейшее из званий — человек», внушал восприимчивость к страданиям людей. Хотя бы частично это ему удалось. Одиннадцатилетнего Александра в Варшаве поразили до скорби ужасающая нищета и жалкий вид еврейского населения. В 1837 году, путешествуя по России, Александр уже действовал. По словам Герцена, он вскрыл злоупотребления вятского губернатора Тюфяева, и тот ушел в отставку. Побывав в Тобольске, Александр осмелился просить отца смягчить участь декабристов.

Но были у царя и другие порывы. Своему адъютанту Назимову, назначенному попечителем Московского учебного округа, цесаревич писал, что «господа профессора — команда нелегкая, надзор за ними, самый бдительный, необходим».

Главная черта наследника страх перед деспотом отцом, Николаем I. Слабовольный, он склонен был при малейших препятствиях прекращать всякие усилия. Это часто превращало самого Александра в поле схватки противоречивых мнений, и он колебался между ними, не решаясь сделать выбор.

Александр председательствовал в одном из секретных комитетов Николая I по крестьянскому вопросу и многое себе уяснил в узловом вопросе эпохи. В начале царства он услышал от умирающего (или отравившегося?) отца, что тот «оставляет ему команду не в порядке».

Почему Александр II, действуя вначале, как дед и отец — в духе секретных комиссий, — вдруг сделал новый шаг и отошел от традиций? В 1857 году Александр сказал: «Крестьянский вопрос... надо довести до конца. Я более чем когда-либо решился и никого не имею, кто помог бы мне». Скорее всего, главным мотивом у царя был страх за себя, за свой трон, боязнь, что дворяне найдут другую династию, способную лучше защищать их интересы. Этот страх за себя сдерживал Николая, чувствовавшего сопротивление в кругах вокруг трона. Именно этот же страх в условиях поражения империи и явных трудностей, реального выхода из которых не было видно, толкнул Александра на реформу.

Всякий раз, когда он ослаблял свой нажим, сразу же дело реформы тормозилось. И Александр логикой дела вынужден был поступать и говорить резко: ему опыт постоянно доказывал, что иначе вообще ничего нельзя сдвинуть. На одном из заключительных обсуждений проекта, встретив очередные возражения, Александр II, как пишет в дневнике П. А. Валуев, «...с гневом, ударив по столу, сказал, что не позволит министрам противодействовать исполнению утвержденных им постановлений по крестьянскому делу».

Когда царь говорил «никого нет возле меня», это означало: никого нет из людей «своего» круга. Идея же привлечь других была ему, как и предкам его, абсолютно чужда. Ведь реформу он вводил, чтобы сохранить себя, свою монархию, свою бюрократию, свой круг. А если требовалось привлекать другие силы, то царь тут уже был против самой реформы, не видя в ней смысла.

Сразу же после 19 февраля 1861 года с почетом, с повышением в чине, но отстранили от дела реформы и министра внутренних дел Ланского, и Милютина, и Соловьева, и ряд других членов редакционной комиссии. Цель их, подозревал царь (а его заваливали письмами с «подозрениями»),— довести реформу до тех граней, когда царская власть уже не будет нужна. Он подозревал либералов, тяготевших к идеям парламентаризма. Он подозревал ярых крепостников, готовых ради своего интереса в прусском варианте реформы даже на ограничение власти царя путем созыва чего-то вроде олигархической Боярской думы. О ненависти к революционным демократам говорить не приходится.

До революции порой писали, что после 1861 года Александр II потерял интерес к реформе. Это глубоко неверно. Просто вариант, устраивающий его, царя, был принят, и теперь надо было максимум возможного уступить и опоре трона — дворянам. И он их привлек к осуществлению реформы. Александр твердо знал, что делал. Генеральная его цель была четкой — примирить дворян с реформой, устраивавшей императора и аппарат монархии.

Надо учесть и другое. Царь понял, что «низы» серьезным фактором реформы не стали, силой являются прежде всего помещики и надо с ними считаться. Уступки им начались еще в ходе обсуждения проекта и стали системой, когда реформа реализовывалась.

Александр II был не одинок и среди «своих». Несколько членов царской семьи думали так, как он, и хотели того же, иногда еще решительнее, чем сам царь. Ведущую роль играли младший брат и тетка царя.

Великий князь Константин Николаевич был сторонником перемен. Он считал, что необходимо, «чтобы народ находил где-нибудь суд и расправу и чтобы высшие правительственные лица не были вынуждены для достижения благих целей прибегать к незаконным средствам. Мы слабее и беднее первостепенных держав и притом не только беднее материальными средствами, но и силами умственными, особенно в деле управления».

Фурор в бюрократическом мире произвела такая мера Константина: он пригласил для ревизии в свое морское министерство чиновников из других министерств. Он писал: «Многочисленность форм подавляет у нас существо административной деятельности и обеспечивает официальную ложь. Если отделить сущность от бумажной оболочки, то, что есть, от того, что кажется, правду от неправды и полуправды, то всюду окажется сверху блеск — внизу гниль. В творениях нашего официального многословия нет места для истины. Прошу повторить местам и лицам, от которых в начале будущего года ожидаем отчетов за нынешний год, что я требую в них не похвалы, а истины и в особенности откровенного и глубоко обдуманного изложения недостатков в каждой части управления и сделанных в ней ошибок и что отчеты, в которых нужно читать между строками, будут возвращены мною с большой гласностью».

Таких слов от царской семьи Россия не слышала со времен Петра I. В них, конечно,— отзвуки севастопольской трагедии. Но в них и явная способность части самодержавия анализировать ситуацию.

Константин стал опорой Александра II в деле реформы и активно влиял на брата. Он внушил царю идею использовать адрес литовского дворянства как основу для радикального рескрипта и превратил эту частную меру в систему повсеместно создаваемых губернских комитетов. Прекрасно зная свое отечество, он предложил разослать рескрипт всем губернаторам — «для информации»: в Российской империи информация от царя воспринималась только как директива.

Секретный комитет, который целый день отвергал все попытки своего председателя что-то решить, в этой чисто канцелярской мере ему уступил. Но на другой день члены Секретного комитета опомнились. Они тоже знали губернаторов и решили притормозить рассылку испытанным способом: надо прежде испросить на это разрешения царя (а там затянуть и потопить дело).

Однако на этот раз они столкнулись с опытными, закаленными бюрократами. Министр внутренних дел Ланской за предыдущую ночь отпечатал и рано утром уже разослал копии рескрипта. Это был неслыханный темп для бюрократической машины. Потрясенные члены комитета узнали, что их вчерашнее опрометчивое решение уже выполнено и по всей России звенят колокольчики фельдъегерей, которые развозят копии рескрипта. Назад же бюрократическая машина крутится редко, ей легче сломаться.

Затем Константин Николаевич, уже возглавлявший Главный комитет, добился официальной публикации всех материалов, циркуляров и т. п. Он знал силу общественного мнения и знал главную слабость бюрократии: страх перед открытой борьбой.

Константин умел выбирать людей, умел доверять им, умел отложить свое самолюбие и опереться на знания и опыт тех, кто знал больше него в том или ином вопросе. За ним стоял его советник, Александр Васильевич Головнин, убежденный враг крепостничества. Но и сам Константин работал неутомимо. Заседания длились по семь часов. Ночами он читал все материалы и приходил во всеоружии для сражения с большинством возглавляемого им комитета. Он был талантливым оратором. Бороться аргументами с ним было трудно, поэтому боролись голосованием. Но царь становился на сторону брата, утверждая мнение меньшинства.

Константину принадлежит заслуга проведения через Главный комитет окончательного проекта реформы. Он расколол большинство, частными уступками склонив на свою сторону графа Панина — специально ездил к нему, два часа спорил.

В знак заслуг царь назначил Константина Николаевича — вместо себя — Председателем Государственного совета России. После смерти Александра II его брат тут же лишился этого поста.

Конечно, либеральным восторгом веет от оценки Константина как «главы партии русских мыслящих людей», либералом он был умеренным и больше на словах. А русские либералы часто приходили в восторг от речей и намерений руководства. Но все же именно Константин воплощал в себе то лучшее, что было в бюрократическом мире царизма.

Другая фигура в царской семье, сыгравшая большую роль в реформе,— Елена Павловна, тетка царя.

Если любовь к родине измерять отношением к идее развития, то Елена Павловна, немка по происхождению, любила свою новую родину, обладала и умением быстро распознавать людей, и твердым характером. Даже Николай I очень уважал ум невестки.

Она была убеждена, что необходимо «не улучшение быта, а полное и безусловное освобождение крестьян, обязательно с землей и выкупом от правительства». Внушала это и царю.

Елена Павловна раньше других, еще в 1857 году, поняла, что для успеха реформы нужен сдвиг на практике, эксперимент, который бы сломил предубеждения и страхи прежде всего у самого Александра II. И она предложила для этого эксперимента свое собственное имение — Карловку — в Полтавской губернии, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, что меры реформы предлагались «для других».

Елена Павловна привлекла к разработке проекта эксперимента лучшие силы либеральной бюрократии — Милютина, Головнина, Кавелина.

Проект «Карловка» предполагал освобождение крестьян с усадебной землей и предоставлением им права выкупить остальную землю (надел), которой они пользуются, по вполне приемлемой цене. Главный комитет не мог возражать против перестройки имения царской семьи, одобрил эксперимент, и 21 мая 1859 года проект начал осуществляться.

Это был удар и удар практический, реальность мер доказана.

Главную свою задачу — охранять настрой царя на реформу всеми способами — Елена Павловна выполнила. Как писал известный юрист А. Ф. Кони, «...если призвание женщины в том, чтобы исцелять и помогать, то Елена Павловна сделала все, что могла, чтобы исцелить русский народ от язвы рабства».

Конечно, гуманность Елены Павловны была ограниченной, классовой. Она боролась с крепостным правом по-дворянски. Но и такая борьба требовала ума, сочувствия к простым людям, настойчивости, непримиримости, личной смелости. В историю она, как и Константин Николаевич, вошла участницей процесса освобождения.

Бюрократия и реформа

Реформа проводилась сверху и по инициативе верха. Поэтому особую роль должна была сыграть государственная машина, весь аппарат, в широком смысле — вся бюрократия абсолютизма. Условно бюрократию по ее отношению и участию к реформе можно разделить на три группы.

Главная — это противники реформы, вынужденные включиться в ее подготовку. Они сначала саботировали сам приступ к реформе, затем пытались утопить ее в бюрократической волоките; затем, когда она стала неизбежной, внести в нее максимум уступок в пользу помещиков. Существенно то, что эти чиновники сами были помещиками. Председатель редакционной комиссии после февраля I860 года — министр Панин — имел лично более 20 тысяч душ крестьян.

Вторая группа — бюрократы-исполнители. Они привыкли ревностно и добросовестно делать то. чего хочет царь. И пока царь активно добивался реформы, они столь же активно, не щадя своих сил, стремились выполнить указание царя. Будучи хорошими бюрократами, они не просто выполняли указания, но н инициативно действовали в духе указаний, не ожидая понуканий. Такого рода сановников — особенно среди военных генералов — империя имела немало.

И, наконец, третью, самую небольшую группу составили бюрократы-либералы, активные и убежденные сторонники реформы. Они не мыслили России без бюрократической машины абсолютизма и ради ее сохранения отстаивали идею особого, отличного от чисто помещичьего варианта реформы.

Подавляющая часть бюрократов достаточно высокого ранга относилась к первой группе. Формы сопротивления воле царя по изощренности соответствовали степени бесправия подданных. Изобретательность чиновников была беспредельна.

Первое средство, давно испытанное в борьбе с прежними попытками реформ,— секретность. Довод: главное — не возбуждать ни крестьян, ни помещиков. Выигрывает от секретности тот, у кого большинство в аппарате; большинство было у противников ре- $ формы.

Другое средство саботажа — затягивать обсуждения; это вынудило царя уже заранее устанавливать конечный срок обсуждения. Пока он этого не делал, вопрос тянули бесконечно: создавали подкомиссии, собирали сведения, запрашивали ведомства и т. д. Заседали по шесть-семь часов.

Третье средство — дискредитация сторонников реформы, часто в сфере их личной жизни. Не решаясь критиковать царя, высшие чиновники сосредоточивали огонь на тех, кто повторял его мнение. Даже Константин Николаевич, брат императора, не был защищен от клеветы, доносов, пасквилей, нередко анонимных, не говоря о чиновниках-либералах.

Очень часто применялся и такой прием: «отфутболивали» документы на самый верх, не решая ничего и надеясь деморализовать императора или хотя бы просто его перегрузить.

Активно использовали слухи, которые в обстановке секретности никто не мог проверить. И всех старались запугать. Помещиков — народным взрывом, крестьян — жестокой расправой. А царя пугали тем, что сторонники реформы хотят ограничить его власть.

Согласованность действий противников реформы поражает. Но, конечно, никакого центра и единого плана сопротивления не было. Просто классовый инстинкт объединяет действия прочнее любого плана.

Весь фон, весь климат жизни страны помогал саботажу реформы. Заседали редакционные комиссии, рассылались их протоколы. А рядом секли крестьян, брали подписки у издателей, сажали в крепость. Прежние держиморды давили и либералов, и крепостников за любые вольности. Давили за всякую попытку уклониться от руководящих директив.

Бюрократы — исполнители

Среди них прежде всего надо отметить графа Сергея Степановича Ланского. Когда в 1855 году его назначили министром внутренних дел, он получил указание охранять права дворянства и во всеуслышание заявил об этом. А когда царь в марте 1856 года заявил о необходимости думать о реформе, то Ланской оказался перед выбором. Или, как большинство его коллег, саботировать реформу или думать об исполнении воли царя.

Ланской выбрал второе. Почему? Случайностей в больших делах не бывает. Ланской был масоном, некогда даже членом Союза благоденствия, но в событиях 14 декабря 1825 года не участвовал. Формален, строг, без большого ума. Он нуждался в хороших советниках, и среди них оказался А. И. Лев- шин, его заместитель, и Н. А. Милютин.

Надо сказать, что не блещущие умом руководители успехом всегда обязаны умению выбирать людей, умных советников. Постепенно логика дела увлекла Ланского, и он стал не исполнителем, а активным деятелем реформы.

Другой деятель этого типа - - Ростовцев Яков Иванович, генерал, бывший декабрист. Он предупредил Николая I о заговоре и пользовался доверием царской семьи. Яков Иванович был тверд, по-военному четок. Мораль его ясна: «Совесть нужна человеку лишь в частной жизни, на службе ее должностному лицу должно заменить исполнение приказов начальства». Никакой идеологии, кроме идеологии исполнения воли монарха, Яков Иванович не знал и в этом смысле был свободен от всех предрассудков, в том числе и от предрассудков крепостничества.

Эта мораль Аракчсена веками столько бед приносившая России, впервые заработала в новом ключе, когда сверху стали раздаваться требования ускорить реформу. Оказалось, что думающий бюрократ хуже бездумного. Думающий помнил о своих крепостных и сопротивлялся, а бездумный автоматически выполнял волю царя. Этот автоматизм исполнения превращался в инструмент реформы именно в силу ее бюрократического характера.

Ростовцев начал с симпатий к проекту освобождения крестьян без земли. Но именно он вскоре осознал опасность — не для помещиков, а для царской монархии — крестьянина без земли. Крестьянин с землей — это и плательщик налогов на содержание армии и аппарата, и солдат для службы в этой армии. А полупролетарий деревни сразу переставал быть опорой монархии. Монархия оказывалась в чрезмерной зависимости от превращающихся в капиталистов помещиков, которые могли предпочесть монархию в виде английского короля «без власти». Интересы престола требовали иного, отличного от прусского, варианта реформы. И именно Ростовцев убедил Александра II в необходимости уже в ходе подготовки реформы, в 1859 году, пересмотреть самую главную ее основу.

Ростовцев очень быстро становился глубоким знатоком проблем реформы. Он изучал литературу, ездил за границу, читал все, включая «Колокол». Он, в прямом смысле слова, надорвался на работе в качестве председателя редакционной комиссии. Зная колебания царя, Ростовцев перед смертью написал ему ряд записок, а умирая, сказал: «Государь, не бойтесь!».

Бюрократы — либералы

Главными авторами абсолютистского варианта реформы стали бюрократы-либералы, которых называли «красные бюрократы». «Красное» в них было одно — они не отучились краснеть за дикости крепостничества. Это была группа чиновников, глубоко осознавших, что монархия, основанная на крепостничестве, в XIX веке обречена.

Забота о глубоко понимаемом интересе класса — гибель дворян как феодалов неизбежна, но есть вариант стать помещиком- капиталистом — сливалась с заботой о сохранении той бюрократической машины, в рамках которой они существовали. Гибель этого аппарата лишила бы их всего. Конечно, нельзя приписывать им сугубо меркантильные интересы. Они были по-своему патриоты.

Первым среди них надо назвать Николая Алексеевича Милютина, человека твердого, жесткого, ненавидящего крепостничество. Он знал дело, имел опыт, яркий талант, умел убеждать. Идеал его — бюрократическое государство, заботящееся о процветании подданных. Реформа сверху — тоже его идеал. В класс дворян он не верил. «Сегодня правительство либеральнее общества. Конституция прежде времени... Ни демократии, ни конституции...»

В обычные времена такого типа деятели условий для служебного роста не имеют. Но в кризисные эпохи, когда власть готова простить все тому чиновнику, который найдет для этой власти выход, они выдвигаются на первый план именно глубиной знаний и устойчивостью чувств.

Крепостники платили Милютину бешеной ненавистью. В него, как говорил Герцен, бросали не камни, а целые мостовые. Его клеймили именами Марата, Робеспьера. Но значение Милютина как реального вождя абсолютистского варианта реформы понимала и другая сторона. Поэтому его защищали и Елена Павловна, и Константин Николаевич, и Ростовцев, и Ланской.

Милютин выдвинул идею пригласить в редакционную комиссию экспертов из губерний, закаленных в борьбе с крепостниками. Приглашая славянофила Ю. Ф. Самарина, Милютин писал: «Отбросьте все сомнения и смело приезжайте сюда. Мы будем, конечно, не на розах: ненависть, клевета, интриги всякого рода будут, вероятно, нас преследовать. Но именно поэтому нельзя нам отступать перед боем, не изменив всей прежней нашей жизни».

Жена Милютина, Мария Агеевиа, писала в своих записках: «Весенними птицами слетались они со всех концов России в одну группу, покидая кто жену и детей, кто свой безвыездный деревенский угол, все свои частные дела и занятия, приезжая (безвозмездно) в Петербург, где ожидало их столько мук всякого рода, столько бессонных ночей, проведенных за работою, такая страшная неблагодарность».

Когда вместо Ростовцева назначили Панина и царь заверил Милютина в необходимости продолжать работу, Милютин, стиснув зубы, каждый день шел на бой' со своим председателем. Граф Бобринский травил Милютина: «Неужели вы думаете, что мы дадим вам кончить это дело? Не пройдет и месяца, как вы все в трубу вылетите, а мы сядем на ваше место!» Борьба обострилась настолько, что дело чуть не дошло до дуэли Милютина и будущего палача Польши Муравьева- вешателя.

Как и его шеф граф Ланской, Милютин был отправлен в оставку сразу после 19 февраля 1861 года. Милютину не было и пятидесяти лет, когда его настиг удар, а спустя еще шесть лет он умер.

Другим «красным бюрократом» был Яков Александрович Соловьев, ведущая фигура земского отдела Министерства внутренних дел, а затем член редакционной комиссии. Именно он дал совет пригласить в Петербург не только представителей большинства, но и меньшинства губернских комитетов и тем ослабить крепостнические проекты большинства. До чего доходила российская действительность, если антидемократизм служил прогрессу!

Соловьев был так же тверд, как и Милютии. Он, не дрогнув, десятки раз мог оставаться одни в итоге голосования. Он постоянно подчеркивал, что экономическими мерами реформу ограничить нельзя. Если полицейская власть сохранится в руках помещиков, то «освобождение крестьян произойдет только на бумаге и по имени».

Соловьева тоже ненавидели, а новый председатель редакционной комиссии Панин при знакомстве с членами комиссии даже не подал Соловьеву руки.

Типичным либеральным барином, «экспертом», приглашенным в комиссию, был славянофил Юрий Федорович Самарии. Он окончил Московский университет, был на службе, затем стал заниматься имением, приобрел личный опыт хозяйствования. Еще в 1854 году он написал первую записку о крепостном праве. Самарии считал, что не может быть процветающего государства при нищем населении. Рост личной материальной независимости только и может быть базой политически независимого поведения гражданина. И, наоборот, зависящее в своих доходах от воли местных властей население никогда не станет опорой государства.

Самарин лично сверил восемьсот дел по помещичьим имениям своей губернии и установил, что везде крестьянский надел показан заниженным. Воры были пойманы за руку. «Работа дьявольская, от которой у меня преждевременно поседели волосы». Самарин вызывал ярость местных помещиков как злодей, покушавшийся на их полное разорение. Он уже не выходил из дома без пистолета и нанял телохранителей. Самарина с почетом пригласили в Петербург, в редакционную комиссию. Уже в августе 1859 года у Самарина наступил психический срыв, и он уехал лечиться за границу до декабря 1859 года.

Надо специально обратить внимание на эти нюансы дела — пистолеты, дуэли, инфаркты, поседевшие волосы и т. д. Без такого напряжения сил никакие крупные реформы не происходят. Если нет такого накала страстей, такой остроты столкновений, можно быть уверенным, что внедряется нечто безобидное и ничего принципиально не меняющее в ситуации.

Самарии отказался от ордена Владимира (ордена тогда означали и чии, и деньги), чтобы никто не считал, что он угождал правительству, работая в комиссии. Он видел, что на деле реализация реформы отдана ее противникам: «везде сверху донизу все одно: лень, вялость, трусость»; «время для органического законодательства еще не пришло». Он все больше осознает, что для подлинной реформы нет условий, а преждевременно начатая реформа служит только сохранению старого аппарата: «...если общество отнеслось пассивно к крестьянской реформе, которая затрагивала его привычки и интересы, если помещики, как стадо баранов, гуртом повалили в ту сторону, куда их толкнули мировые посредники, то какая участь ожидает земские и подобные учреждения?» Самарин пережил Милютина всего на несколько лет.

Именно либеральным бюрократам и либеральным помещикам обязан царь тем, что была подготовлена приемлемая для монархии реформа. Но именно им он не доверял, их он не допустил ни к должностям, ни к реализации реформы. Милютин не поднялся выше «временно исполняющего обязанности товарища министра», притом слово «временно» вписал сам царь. Я. А. Соловьева тоже устранили от реализации реформы. Только на таких условиях допускались талантливые чиновники к делу защиты престола.

Эксперты и бюрократы

Большинство бюрократов, хотя боялось реформы и не знало ее проблем, еще больше боялось выпустить дело из своих рук, передать его. кому-то. Возникло щекотливое положение: реформу готовить и проводить не хотим, не можем, не знаем, как, но и уступить эту работу никому нельзя, это означало бы смертельную опасность для аппарата, так как параллельно ему возник бы другой аппарат.

Выход был один: допустить в аппаратный механизм чуждый ему элемент, владеющий проблематикой реформы,— «экспертов». Кто они, эти «эксперты»? Это или отдельные кадры того же аппарата, но которые надо было переставлять и выдвигать, грубо нарушая все правила иерархии. Это, далее, «люди со стороны» — либеральные помещики, профессора, журналисты. Без них нельзя было заниматься реформой. Но допустить их в «свою» среду, уступить им должности тоже недопустимо.

Совершенно не подготовленные к1 сложной задаче подготовки реформы, непосильным бременем валившейся на их бюрократические плечи, и в то же время не желавшие выпускать из своих рук ни крупицы власти и связанных с ней привилегий, кадры царского аппарата были вынуждены искать особые формы, которые позволили бы им почерпнуть ум от чуждых им деятелей. Но как ненавидели царские бюрократы этих экспертов! Гораздо больше, чем открытых врагов! Как ненавидят наиболее опасного личного конкурента. Ведь тот же Чернышевский не претендовал на пост министра, а Милютин очень реально претендовал. И аппарат держал экспертов в прихожих, унижал при каждом удобном случае. Как только чиновник ощущал, что сам овладел материалом, он отстранял эксперта и при этом обязательно очернял его в глазах начальства.

Из подготовки реформы сделали тайну в том числе и для того, чтобы скрыть свою неспособность самим готовить ее, скрыть доказательства неспособности традиционного аппарата сделать что-то путное.

За спиной «усиливающейся» персоны всегда удавалось обнаружить знающего «консультанта». Используя его «записки», вельможа блистал. И царь, тоже страстно желавший ограничиться испытанными кадрами, сразу же выдвигал его на тот или иной пост, хотя и прекрасно знал, кто стоит за его спиной. Это «теневое» кадровое обеспечение стояло и за Ланским, и за Ростовцевым.

Но зато как гневались, если «тень» нарушала правила игры и пыталась материализоваться, обозначить себя! Очень дорого обошлось реформе отстранение экспертов от официального аппарата. Но иного варианта быть и не могло. Сама задача сохранить царскую монархию и ее аппарат допускала только такое использование экспертов.

Почему сами эксперты соглашались на эту роль? Да потому, что они тоже не видели никакого другого реального варианта отмены крепостного права. И им казалось, что есть один выбор: или писать доклады вельможам, или вообще не участвовать в работе. Другой путь — путь Чернышевского и Герцена — они не считали приемлемым по сути или практически реальным. Так обозначилась трагедия целого поколения талантливых людей России из либеральных слоев чиновников и помещиков.

Ситуация типа той, что была в эпоху реформ при Петре I, когда произошла смена кадров, когда назначались на посты совершенно новые, соответствующие новым задачам кадры, в ходе реформы 1861 года так и не возникла. Реформа 1861 года не стала реформой кадров. В этом еще одно наглядное доказательство и сути, и целей реформы 1861 года.