Говорит москвич

Весной 1982 года группа городского дизайна Всесоюзного научно-исследовательского института технической эстетики начала обследование нескольких участков в центральной части Москвы. Исследовалось то, что принято называть городской средой,— предстояло выяснить, что она собой представляет, какими знаками и символами наполнена, как люди в ней ориентируются и как оценивают ее. О некоторых результатах этой работы рассказывает ее участник: Г. Каганов, кандидат архитектуры

«Что вы можете сказать об этом месте?»

Каждый из нас по собственному опыту знает, что одни места в городе воспринимаются как вполне «свои», другие же иногда так и остаются «чужими». Они по-разному запечатлеваются в нашей памяти и преобразуются нашим воображением, и ведем мы себя в них неодинаково. Нельзя сказать, чтобы горожанин стремился всегда быть только в «своем» окружении. Места полузнакомые или совсем чужие могут интересовать и привлекать его, а иногда и становиться «своими». Механизм внутреннего превращения «чужого» в «свое» представляет собой один из самых тонких и загадочных компонентов сложного и не всегда гладкого процесса обживания человеком материально-пространственного и социально-культурного окружения. Именно на это направлено самое пристальное внимание исследователей и проектировщиков, озабоченных проблемами городской среды. Ведь в самом деле непонятно, почему в одном случае, когда среда создана по последнему слову градостроительной науки, людям в ией как-то не по себе, а в другом, когда все складывается кое-как, без всякого плана, люди чувствуют себя хорошо и уютно.

Понятно, что феномен внутреннего освоения отнюдь не прост. Чтобы человек почувствовал то или иное место в городе «своим», должны выполняться многие весьма разнородные условия. Например, к месту надо привыкнуть. Попробуем всмотреться именно в это обстоятельство, все время помня, что сама по себе привычность места — одно из условий его освоения, ни в коей мере не отменяющее и не заменяющее собою-всех остальных.

Когда горожанин начинает присматриваться к своему привычному окружению? Видимо, когда там что-то меняется. Пока все остается на своих местах, особого внимания оно не требует. Логический предел такой ситуации хорошо сформулировал эстонский психолог Мати Хейдметс, гипотеза которого привлекает намеренно подчеркнутой парадоксальностью: наиболее привлекательна для обычной жизни та среда, которой можно совсем не замечать. Не замечать так, как мы не замечаем удобную одежду, отвечающую и эстетическим, и физическим нашим требованиям.

Чувство комфорта, свидетельствующее о «пригнанности» среды к человеку, обязательно сопряжено с возможностью взаимодействовать со всем окружающим без внутреннего напряжения, как бы бездумно, об этом в журнале уже были публикации, в частности ленинградского архитектора М. Березина. Тело как бы «само» поддерживает с окружающей средой свои, до некоторой степени автономные отношения и даже осуществляет собственную линию поведения, не совсем совпадающую с той, которая программируется сознанием. Мы, например, не так уж редко поворачиваем на улице не туда, куда собирались, и спохватываемся, пройдя целый квартал, а то и больше. Видимо, сработала «память мышц», н ноги «сами» выбрали некогда привычный маршрут.

Тело — естественная среда обитания душевных и духовных сил человека. А одежда, личные вещи, комната, привычные двор и улица, родной город и т. д. образуют последовательные слои, продолжающие эту естественную среду.

Какими качествами должна обладать городская среда, чтобы горожанин мог воспринимать ее как естественное место обитания и привычного партнера? Без ответа на такой вопрос вряд ли удастся сделать ее человечески полноценной, а ответ этот может дать сам горожанин. Кажется, чего проще: спроси его! Но, оказывается, чем лучше среда, тем меньше поводов о ней говорить. «Нормально», «все в порядке» — вот что мы отвечаем, пока наши дела идут благополучно, прямо по гипотезе М. Хейдметса. Только неприятности развязывают наш язык. Значит, о хорошей среде подробностей от горожанина не добьешься. Значит, не о них надо спрашивать. А о чем? И нужно ли тут вообще спрашивать о чем-то определенном? Может быть, достаточно, чтобы он просто говорил, говорил все, что ему хочется сказать о том месте, которое исследователя или проектировщика интересует.

Мы выясняли отношение горожан не к застройке, не к обслуживанию, не к транспорту, не к уличному благоустройству, а именно к среде в целом; разумеется, речь шла о вполне конкретных местах. Важно было исключить всякую подсказку, всякие наводящие вопросы, обычно помогающие отвечать, но зато сужающие веер высказанных мнений. Так что оставался в конце концов всего один вопрос: «Что вы можете сказать об этом месте?» Вот с ним и решено было обращаться к горожанам.

Теперь предстоял выбор мест. Требования к ним выглядели довольно противоречивыми. Во-первых, все они должны быть характерны для Москвы и узнаааемы, но вместе с тем не иметь слишком яркой физиономии, иначе ответы будут наперед известны,— ведь если взять Красную площадь, например, нли улицу Горького, то, право, нетрудно предсказать, что о них скажут. Во-вторых, эти участки городской среды должны достаточно сильно отличаться друг от друга, но в своей совокупности охватывать хотя бы основные типы пространств, в которых проходит повседневная городская жизнь. Поскольку первый тур обследования распространялся только на историческую часть Москвы в пределах Садового кольца, то такие пространственные типы представляли площадь на Бульварном кольце, радиальную торгово-деловую улицу и небольшой, но оживленный перекресток.

Разумеется, может показаться странным, что в этот набор не вошли такие т'ипичные для Москвы бульвар, переулок, набережная. Но ведь бульвар в представлениях горожан очень тесно связан с площадью на Бульварном кольце, и в высказываниях о ней постоянно упоминался. Попал в поле зрения обследователей и переулок — перекресток-то выбирался на пересечении неширокой людной улицы с переулком. А вот набережная действительно «выпала», потому что в повседневной городской жизни она участвует только как транспортная коммуникация. В итоге местами обследования стали площадь Никитских ворот, улица Кирова и пересечение Пушкинской улицы с Проездом Художественного театра и Кузнецким мостом. Для краткости они дальше именуются просто площадь, улица и перекресток. Но прежде чем рассказать, что говорят о них горожане, обратим внимание на то, как они говорят.

Сама по себе задача оказалась для них не такой уж легкой. Если внезапно остановить на улице прохожего и спросить его: «Что вы можете сказать об этом месте?», то далеко не всякий найдет, что ответить. Многие попросят уточнить вопрос. Но поскольку условиями игры всякие уточнения запрещены, то кое-кто ответить так и не смог. А те, кто ответили, произносили монологи; некоторые из них приведены ниже. Беглая устная речь во всей ее неправильности, с повторами, неожиданными смысловыми поворотами и забеганием вперед, как известно, отличается от правильно построенной письменной речи. Зато по своему строю она сохраняет родство с речью поэтической. И, надо признаться, очень жалко было этот замечательно живой материал препарировать в аналитических целях.

Площадь

«Я в этом районе живу... и, и вообще один из самых, например, моих это... любимых районов... Вот, например, если отсюда куда-то уезжать, я вообще не представляю себе, вот... без нашей церкви, где венчался Пушкин, и вообще без Никитских ворот... совершенно... Это наше место, это, во-от... выросли мы тут... родной дом, так что совершенно даже вот уезжаешь куда-нибудь там, ну-у в другой город, все равно вспоминаешь и... и тянет обратно домой, в свои родные стены».

Это говорит не старушка, а юная студентка. И слова ее очень характерны для отзывов о площади вообще. 92 процента опрошенных назвали площадь «любимой», «дорогой», «родной». С таким же единодушием упоминался только еще одни фактор — историчность этого места. Прочие качества городской среды вызывали заметное расхождение мнений и, значит, не являются для москвичей столь же непременными характеристиками площади.

Любовь горожан к ней и ощущение исторической ее ценности оказались рядом вовсе не случайно. Подобное же обследование центра Ленинграда, проведенное десять лет назад, тоже показало, что историчность горожане считают важнейшим качеством самых любимых мест города.

Вслушиваясь в ответы, нельзя не обратить внимание на то. как часто мелькают в них такие слова: «это наше место», «родной дом», «свои родные стены», «все как-то рядом», «здесь уютно», «там у нас (в новостройке.— Г. К-) свободно, здесь — толкучка, и все-таки здесь кажется лучше». Только по поводу Никитских ворот опрошенные употребили выражение «интерьер старой Москвы». Все это говорилось людьми самыми разными — старыми и молодыми, не закончившими когда-то и семи классов или недавними выпускниками вузов, постоянно живущими или изредка бывающими в центре. За их словами явственно чувствуется образ чего-то небольшого, приятно тесноватого, интимно-своего, такого, что может быть воспринято только изнутри. Была в одном из ответов такая оценка последствий сносов на площади: «Очень она свободная стала». Если уж Никитские ворота кажутся очень свободными, то насколько же естественной должна быть их замкнутость и комнатная теснота.

Вот это чувство охваченности ограниченным пространством, чувство, что ты всегда «внутри», связано с совершенно определенными структурами сознания и воображения. Крупнейший советский специалист по мифу М. Стеблин-Каменский утверждал, что «положение жилища людей в «середине мира»... явно обусловлено пространственными представлениями, характерными для мифического мышления, а именно — внутренней точкой зрения на пространство». Именно такую точку зрения непроизвольно занимает горожанин, который не отделяет себя от своей среды, составляющей его родную стихию. И так обстоит дело не только с пространством, но и со временем. Прошлое в полностью освоенной среде реально, по-житейски непринужденно соприсутствует с настоящим, а исторические лица воспринимаются запросто, как соседи: «Церковь — здесь женился Пушкин, здесь во дворе у нас — Суворов»; «Такое впечатление, что как будто вот идешь здесь — Гоголя можно встретить». По М. Стеблину-Каменскому, для «тех, среди кого мифы бытовали, и сами мифические персонажи, и результаты деятельности этих персонажей были реальностью, то есть не прошлым, а настоящим», иначе говоря, «отсутствие четкого противопоставления прошлого и настоящего... подразумевает внутреннюю точку зрения на время». Если пространство и время воспринимаются изнутри, то тем самым обнаруживаются черты мифологичности в отношении к среде современного горожанина. И черты эти неразрывно связаны с тем, что такое отношение — любовно.

Мы уже говорили, человек обращает специальное внимание на свою среду, когда в ней «что-то не так». Поэтому прислушаемся к отрицательным отзывам о площади, хотя их и немного, они встречаются только в каждом седьмом ответе: «Чем центр Москвы нехорош, это тем, что совершенно негде спокойно посидеть, поесть и отдохнуть». Не хватает таких мест, «чтобы люди могли просто посидеть, вообще погулять». Говорят это опрошенные наиболее активных возрастов, лет тридцати — сорока, с высшим образованием, и потомственные москвичи. И говорят не столько о Никитских воротах, сколько о центре вообще. Видимо, горожане испытывают настоятельную потребность в местах, хорошо приспособленных для, так сказать, «ничегонеделания». Жаль, что отрицательная грамматическая форма этого слова (положительной не нашлось) может невольно связываться с какими-то отрицательными смысловыми ассоциациями. На самом деле речь идет вовсе не о постыдном безделье. Речь идет о поведении, лишенном четкой функциональной направленности. Действительная структура «ничегонеделания» сложна и разнородна. Здесь и расслабление (хотя бы под шум листьев или воды или говора толпы), и скрытая перестройка программ предстоящей деятельности, и своеобразное неявное общение с людьми или вещами, скажем, бесцельное их разглядывание и т. д. В общем, «ничегонеделание» относится к функционально направленной деятельности примерно так же, как сон к бодрствованию. Как и сон, оно в определенных дозах совершенно необходимо человеку. Как и сон, при внешнем бездействии есть перемещение активности глубоко внутрь человека. Как и сон, нуждается в особых условиях: сон требует тишины и темноты, а «ничего не делать» удобно, например, в парках и некоторых местах старых городских центров. Вот и Никитские ворота с прилегающими бульварами... «Здесь отдохнуть посидеть очень тут хорошо». «Приятно здесь и пройтись». «Мы живем в Лосином... Конечно, там неплохо, там воздух, лес... прекрасный лес. Но нас тянет вот сюда... вот мы сюда приехали, сидим, наслаждаемся».

Улица

«В районе Кировской улицы бульвары чудесные, бульвары... можно неплохо отдохнуть, газетку почитать... Очень удобная улица — в центре, и магазинов много, н приезжим удобно: туда зашел, сюда зашел... Историческая улица, конечно».

«Ну ничего особенного, шумно, конечно, как и везде в Москве, вот. Не очень нравится... такая она какая-то... без-з лица своего, что ли... то есть ничем она особенным так, по-моему, не выделяется».

«Ну как все старые улицы Москвы, она так и привлекает... своеобразием таким... что оиа такая неширокая, ну все это, все это приятно, имеет свое лицо — вот что главное... история, понимаете».

Сразу заметно, как сильно расходятся эти высказывания. Да, противоречивость — главное свойство и среды улицы, и тех чувств, которые она внушает горожанам. Каждый четвертый ответ — отрицательный (вспомним, что для площади — лишь каждый седьмой). Значит, нельзя говорить о единодушной симпатии. Между тем по числу упоминаний лидирует, как и для площади, историчность уличной среды. А осознание историчности места обычно связано с любовью к нему. Здесь такая связь нарушена. В чем же дело?

Вслушаемся в отрицательные мнения. Большая их часть указывает на узость улицы, тесноту и неудобство ходьбы. «Очень шумно, страшно шумно, узко». «В общем-то, шумная улица... людям ходить негде в принципе». Образ тесноты вовсе не случайно сцеплен с образом шума: по данным социально-психологических исследований, чересчур громкий звук, как и чересчур яркий свет, может вызвать ощущение стесненности, нехватки пространства.

Сама же по себе незначительная ширина улицы может восприниматься с равным успехом н как недостаток, и как достоинство: на десять таких упоминаний, как «узкая», «тесная», приходилось девять таких, как «неширокая», «уютная», «домашняя». Поскольку так говорили горожане, живущие в новостройках, то лестный эпитет «неширокая» звучал как неявное противопоставление чему-то слишком широкому. Такая же улица может вызывать приятное ощущение бодрой подтянутости, как плотно сидящая одежда: «И с этой точки зрения я себя чувствую там очень... ну, знаете, по-городскому как-то... Да, тесно, и это создает деловой какой-то характер улицы, вот эта затесненность пространства». Заметим, что так говорил профессиональный искусствовед, человек с хорошо натренированным восприятием, привыкший внимательно всматриваться в город н способный анализировать свои чувства. А жалобы на невыносимую узость улицы или на отсутствие у неё своего лица принадлежат преимущественно тем, кто живет в новостройках и бывает в центре лишь время от времени. Чаще всего это молодые, образованные, но недостаточно «обученные городу» люди, выросшие в новых районах. Значит, когда утрачена органическая связь с городом и «внутренняя точка зрения» на его пространство и время, тогда его пониманию, умению вчувствоваться в него надо специально учить, как чтению и письму, счету н иностранным языкам...

Значительная часть отрицательных мнений об улице связана с тем, что «ходить довольно трудно там, толкотня». Но вот что особенно любопытно: эта толкотня на тротуарах мешает не столько ходить (быстро и целенаправленно), сколько не торопясь прохаживаться. Поэтому: «Если по улице Кирова гулять, то мне очень нравится»; «В выходные дни очень хорошо по ней ходить»; «Вечером хорошо». Хорошо, когда мало народа и машин и можно предаваться приятному «ничегонеделанию». Улица, однако, мало к этому приспособлена: «Мы вот вечером были... как-то недостаточно освещена, оформлена»; «Вечером, когда идешь по улице, а окна все пустые, темные, мне лично это не нравится». Да и кому понравится прогуливаться среди темных, вымерших домов. Горожане почти сформулировали творческую задачу для художников, дизайнеров, архитекторов: спроектировать среду улицы так, чтобы после восемнадцати часов, когда наступает время преимущественного «ничегонеделания», она не выглядела безжизненной.

Избыток транспорта и дневная суета держат горожанина на улице в постоянном напряжении. И улицу ни разу не назвали (в отличие от Никитских ворот) «родными стенами». И тем не менее на периферии городского сознания с улицей ассоциируется образ «своего», или, точнее, «нашего» дома. Попав на улице под дождь, человек переживает это как беспорядок и неудобство: «...потому что вот... эти старые здания, они имеют такую особенность, что крыши у них, карнизы выступают, и эти потоки льют прямо и середину тротуара... и, в общем, человек, который попадает под эту вещь... очень неудобно». Между тем попасть на улице под дождь — дело обыкновенное, и возмущаться тут как будто нечем. И за недовольством горожанина на самом деле стоит образ не улицы, а здания, промежуток между свисающими карнизами неявно воспринимается как брешь в кровле, как дыра в потолке. Когда льет с потолка, есть все основания негодовать...

В воображении москвичей сталкиваются два противоположных представления об улице. С одной стороны, ее тесное пространство, где хорошо видны все человеческие лица, естественно воспринимается как интерьер, и горожанин чувствует себя «внутри». Такое пространство ои бы мог вполне освоить, любить и переживать как продолжение себя самого. Но, с другой стороны, улица заполнена таким количеством машин и людей, что тот, кто не прошел полного курса «обучения городу», чувствует себя здесь плохо, теснота улицы из главного ее достоинства превращается в главный недостаток: шум и давка кажутся нестерпимыми. Эти горожане чувствуют себя так, словно в их улицу вторгся кто-то чужой.

Перекресток

«Это один из самых... э-э... людных перекрестков, очень неудобных, там толчется очень много народу, при этом... там народ не понимает, куда он идет, и... и этот перекресток с неясными такими ориентациями... Там маленькие, сравнительно узкие эти две улицы, но-о по ним вот... идут очень в большом количестве машины, там всегда ощущение опасности, вот».

Картина, прямо скажем, отталкивающая. Между тем если посмотреть на перекресток взглядом объективного наблюдателя, то она не будет такой уж страшной. Ни величина транспортного потока (при одностороннем движении), ни величина потока пешеходного, ни длина переходов (при узких улицах) сами по себе не должны создавать особых затруднений и опасностей. И тем не менее отношение горожан к перекрестку явно отрицательное. Он неудобен, он труден, он опасен — таковы сорок процентов всех ответов. Это очень много. Особенно любопытно, что жаловались преимущественно люди молодые и средних лет, то есть те, для кого перейти перекресток не составляет труда. Вот характерное высказывание: «Перекресток — он и есть перекресток, он не может быть, так сказать, ну такой прямо совсем... уж никакой опасности». За этими словами, принадлежащими тридцатилетнему образованному москвичу, явственно просвечивает стереотип фольклорного сознания, всегда считавшего перекрестки местами проклятыми, страшными для человека. И отношение горожан к пересечению Пушкинской и Кузнецкого моста, видимо, определяется неосознанным действием такого стереотипа не меньше, чем реальной транспортной ситуацией.

«В какую сторону от этого перекрестка ни пойдешь, обязательно что-нибудь найдешь... Надо на нем просто вот какой-то большой указатель повесить со стрелками, что вот прямо — Столешники, там, вниз — Кузнецкий мост, там и Петровский пассаж какой-нибудь, налево пойдешь — тоже неплохо там, театр и улица Горького». Здесь сразу опознается былинная схема камня на перепутье. Но, обратим внимание, если чего-то недоставало на площади и улице, это просто констатировалось: «того-то не хватает», по отношению же к перекрестку горожане чувствуют необходимость активного вмешательства, чуть ли не немедленных исправлений: «Здесь переходить очень трудно улицу... Надо бы, чтоб был какой-то переход или, может быть, живой., как бы вам сказать, ну милиционер стоял, регулировщик, я имею в виду живой человек стоял, а не... не только светофор, да». Оказывается, самый радикальный способ исправить ситуацию состоит в том, чтобы поставить в середину «проклятого» места живого человека. Это вернуло бы людям отнятый у них перекресток. Причем вернуло не столько в функциональном, сколько в чисто символическом смысле. Ведь функционируем ои и без того: «Мы ходим обедать, пользуемся этим перекрестком ежедневно». Заметим, что глагол «пользоваться» ни разу не был употреблен к площади или улице. Пользуются вещью или инструментом, которые воспринимаются только извне. А пространством, которое воспринято изнутри как естественное обиталище и как живой партнер человека, не «пользуются», как душа не «пользуется» телом, а живет в нем. Пока что ни единого упоминания о «родных стенах» или приятном «ничегонеделании» нам не встретилось. Значит, перекресток стал для горожан своего рода опасной зоной, он имеет чисто функциональный смысл, но лишен смысла человеческого, теплого. Хотя что может быть человечнее, чем перекресточек двух узких улиц в самом центре большого древнего города?

Москвичи хотят вернуть перекрестку обитаемость, одушевленность, хотят почувствовать его «своим домом».

По всем трем обследованным местам был, среди прочих, вычислен показатель разговорчивости горожан — количество ответов, то есть определений данного места, высказанных в среднем одним опрошенным. На площади этот показатель составлял 10, на улице — 11, на перекрестке — 17. Как видим, чем больше у горожанина претензий к среде, тем охотнее он о ней говорит. Гипотеза М. Хейдметса подтверждалась.

Итак, удалось обнаружить если не все, то хотя бы некоторые основные свойства городской среды, благодаря которым человек может полюбить ее и переживать как «свою». Практическое регулирование среды современного города, проектирование в ней новых объектов не должны проходить мимо скрытых, но очень существенных механизмов обживания людьми своего окружения, превращения его в «свою» среду. Если этого не учитывать, то каким бы удобным, современным, красивым ни был город, люди не смогут принять его и полностью в нем освоиться. А ведь именно мнение горожан в конечном счете определяет успех или провал любых градостроительных начинаний.