Двойное пространство слова

На одном лингвистическом семинаре в Московском университете была предложена такая задача: описать смысл слова понимать. И все участники семинара (и я в том числе) с увлечением решали эту задачу. Почему? Лингвисты вообще любят описывать смысл слов. Но в этот раз перед ними стояла еще как бы сверхзадача. Фактически на семинаре исследовалась общенаучная или даже общечеловеческая проблема — проблема понимания, но исследовалась очень своеобразным, чисто лингвистическим способом. Через язык, через слово. Способ этот ненов и, как ни странно, придуман вовсе не лингвистами. Но именно благодаря ему лингвисты могут подойти к каким-либо общезначимым проблемам. И не просто подойти, а принять участие в их решении. С другой стороны, такая сверхзадача помогает уяснить и смысл изучения языка.

Кто автор этой статьи? Максим Кронгауз. Лингвист. Мужчина. Служащий. Москвич. Сын своих родителей. Отец маленького мальчика. Человек. Существо. Вещь в себе. Часть Вселенной... Стоп. Для первого знакомства этого вполне достаточно.

Что общего между всеми этими словами и словосочетаниями? Почти ничего. Разве что все они называют меня (но, к счастью, не исчерпывают моей сущности). С другой стороны, сказать обо мне существо значит почти ничего не сказать. Сколько в мире существ? Сколько в мире людей? Сколько в мире лингвистов? Среди них попадаются и мужчины и не мужчины, и москвичи и не москвичи, отцы маленьких мальчиков и не отцы маленьких мальчиков в общем, очень разные люди. Сколько в мире Максимов Кронгаузов? Впрочем, это мне не известно. Но, может быть, я и не единственный.

Что же из этого следует? Из этого следует, что разные слова могут называть (или обозначать) один и тот же объект, а одно и то же слово может называть разные объекты. Правда, в последнем случае все эти разные объекты должны иметь нечто общее. Например, лингвистами могут быть названы только те люди, которые являются специалистами по науке о языке. Это общее и есть смысл (или значение) слова.

Нужна ли в таком случае способность слова называть вещи для понимания и важна ли она вообще?

На первый взгляд кажется, что эта способность необязательна — может быть, а может и не быть: существуют же слова и словосочетания, которые что-то значат, но никого и ничего не называют. Кроме того, кажется, будто эта способность вторична, производна от смысла, то есть именно смысл дает нам возможность называть вещи. Поскольку мы знаем значение слова лингвист, мы его правильно и используем. Например, человека, пишущего об английском языке, называем лингвистом, а человека, изучающего динозавров, так не называем. Если смысл слова нам не известен, вряд ли мы сумеем правильно его употребить. Итак, на первый взгляд, способность называть необязательна и вторична — в общем, несущественна.

Но все-таки взглянем еще раз на слова, которые что-то значат, но ничего не называют.

О голубых арбузах, ведьмах и швейцарских королях

Если я скажу фразу «В комнату вошел мужчина», вы, мои читатели, не будете знать, правду ли я сказал. Потому что вас нет в этой комнате, и вы не можете меня проверить. Но, если я скажу: На кухонном столе лежат два спелых голубых арбуза, или В комнату вошла старая ведьма, или В Москву приехал швейцарский король, вы мне, скорее всего, не поверите. Почему? Да потому что прекрасно знаете: в Швейцарии нет королей, как нет в нашем мире голубых арбузов и ведьм (с последним, вероятно, не все согласятся). Причем совершенно неважно, спелые ли голубые арбузы, неспелые ли, старые ли ведьмы, молодые ли,— их все равно нет.

Но, с другой стороны, вы ведь поняли, что я имел в виду. Если я покажу на женщину, которая действительно похожа на ведьму (или на мужчину, похожего на сатира), и скажу: Она похожа на ведьму (или Он похож на сатира), вы признаете это как правду. И не важно, что ведьм и сатиров не бывает. Важно другое: мы понимаем, что это такое. Точно так же, если я нарисую арбуз голубого цвета, вы назовете его голубым арбузом, и, если я сравню Землю с голубым арбузом, вы тоже меня поймете. И мне не надо объяснять вам: швейцарский король — это человек, который правил бы в Швейцарии, если бы там была монархия, так как вы это сами знаете.

Эти слова и словосочетания имеют смысл. Правда, они отличаются друг от друга. С голубыми арбузами и швейцарскими королями вы, возможно, впервые столкнулись именно в этом тексте, но легко поняли их смысл, потому что он сконструирован из смыслов вам понятных — из голубого и арбуза, из швейцарского и короля. Но, если бы вы услышали слово ведьма впервые, вы бы просто не поняли, о чем я говорю. И мне пришлось бы объяснить, что ведьма — это женщина, которая обладает сверхъестественными способностями и вредит людям и животным. Слово ведьма, конечно же, известно вам по многим текстам, например по сказкам. В сказках ведьмы живут, совершают какие-то поступки, даже умирают, то есть существуют. Иначе говоря, есть тексты, которые подразумевают существование несуществующих в действительности существ и вещей.

Любой текст подразумевает какой-то внешний мир. И для понимания текста необходимо знание этого мира: его реалий и законов. Конечно, мир в таком смысле не есть нечто законченное, раз навсегда данное. Скорее, это даже не мир, а наши представления о нем, которые могут дополняться и изменяться.

Разные тексты часто подразумевают разные миры, несовместимые, то есть противоречащие друг другу. Попробуйте, например, совместить мир древнегреческих мифов и мир учебного пособия по научному атеизму!

Мы довольно легко воспринимаем новые миры, которые не сильно, «чуть-чуть» отличаются от нашего реального (или от наших представлений о нем). Нам очень легко представить мир, который отличается от нашего только тем, что в нем есть голубые арбузы. Я уверен, если бы я прочел в журнале «Знание — сила» сообщение: ученые-селекционеры наконец-то вывели голубые арбузы, — я бы, не задумываясь, поверил в это. Действительно, я понимаю, что такое голубой арбуз, а его существование в общем-то не противоречит никаким моим убеждениям. Точно так же мне легко представить мир, в котором существует швейцарский король (вероятно, швейцарцу это сделать сложнее).

А вот представить мир, где есть круглые квадраты, я не могу, хотя бы просто потому, что я не понимаю смысл этого словосочетания. В нем — противоречащие друг другу смыслы, так что признание существования круглых квадратов повлекло бы за собой перестройку системы смыслов. В таком возможном мире круглый и квадрат значили бы уже не совсем то, что они значат сейчас. И, следовательно, это был бы «чуть-чуть» другой язык.

Новые миры возникают, когда мы читаем художественную литературу, особенно фантастику и сказки. Новый мир возникает даже тогда, когда мы пытаемся понять собеседника, чьи представления о реальном мире расходятся с нашими.

Представьте себе, что встречаются двое, один из которых не верит в существование разумной жизни на других планетах (такие люди есть), а другой верит (такие люди тоже есть). Более того, этот последний утверждает, что он вчера видел летающую тарелку, иначе говоря, космический корабль представителей этой разумной жизни, и подробнейшим образом описывает ее. Скептик все равно не верит ему, а на резонный вопрос последнего, что же он тогда видел, хладнокровно отвечает: «Ах, ерунду, обычное аномальное явление».

Скептик прекрасно понимает смысл слов летающая тарелка. Он даже верит в то, что его собеседник нечто видел. Он просто не согласен называть это «нечто» летающей тарелкой. Ему больше нравится обычное аномальное явление.

Скептик не согласен с собеседником, но понимает его, то есть умеет конструировать мир, стоящий за высказываниями собеседника, однако считает, что этот мир не совпадает с реальным. Право признавать один из возможных миров реальным остается за каждым отдельным человеком. Но не обладай люди способностью понимать (в вышеприведенном смысле), они были бы не в состоянии не только писать фантастические романы, но и строить любые научные гипотезы, некоторые из них впоследствии подтверждаются.

Слова, которые что-то значат, обладают и способностью называть. Другое дело, что в конкретном реальном мире может не быть подходящего объекта Но если такой объект появится или если мы предположим появление такого объекта, слово свою способность реализует. Следовательно, нельзя говорить, будто эта способность необязательна.

Но вернемся вновь к самому началу,— может быть, способность называть вторична, заложена в самом смысле? Да, это как будто бы так... Но ведь есть и такие слова, которые ничего не значат, а все-таки могут называть какие-то объекты, и мы ими часто пользуемся.

О словах, которые ничего или почти ничего не значат

Какой смысл у слова Анна? Возможно, у некоторых людей есть свои представления о том, каким должен быть обладатель этого имени, но они настолько субъективны, что едва ли разумно считать их смыслом Анны. Есть ли общее свойство у обладателей этого имени? Да, есть. Но оно совпадает с общим свойством обладателей имени Мария и в русском языке соответствует смыслу слова женщина. Имена собственные сами по себе не имеют никакого смысла. Поэтому бессмысленна фраза Эта девочка похожа на Оль, если не подразумеваются конкретные Оли, имеющие общее свойство, которое, по мнению говорящего, есть и у этой девочки.

Однако, если имя собственное соотнесено с конкретным липом или лицами, оно приобретает смысл. В качестве смысла выступают определенные свойства данного лица. Так, вполне естественно звучит в устах главы семьи Ивановых фраза Наш сын поступил как настоящий Иванов, где Иванов имеет смысл, то есть выражает какое-то свойство членов семьи Ивановых и их предков,— например, смелость, благородство и так далее.

Сказанное в еще большей степени относится к именам, закрепленным за одним объектом: Наполеон, Грета Гарбо, Пеле и т. д. Для них возможны и сравнения (поет, как Карузо), и переносные употребления, подчеркивающие отдельные свойства {Это наш редакционный Хемингуэй). Такие имена могут становиться нарицательными, сохраняя в качестве смысла самое яркое свойство их обладателя: меценат, ментор, иуда... Иногда просто невозможно определить, что перед нами — имя собственное или имя нарицательное, называющее уникальный объект. Действительно, что такое Солнце? Собственное имя нашего светила? Или это понятие, под которое подпадает только одно астрономическое тело?

Следовательно, имена собственные ничего не значат, но свою функцию называть объекты выполняют прекрасно. Правда их употребление должен предварять некий акт именования. Например, родители называют своего ребенка, записывают его имя в метрику и сообщают его знакомым. Если человек хочет, чтобы незнакомые люди знали его имя, он должен сделать так, чтобы его представили им или представиться сам. Следовательно, имена собственные своим существованием свидетельствуют: способностью называть вещи слова могут обладать и независимо от своего смысла, способность эта не вторична, а как бы параллельна способности что-то значить.

Итак, у слов есть два связанных между собой, но не сводимых друг к другу свойства: значить (иметь смысл) и называть (обозначать) вещи.

Первое свойство, безусловно, важно для понимания. А как быть со вторым? И вообще, как эти свойства проявляются в речи и как они взаимодействуют?

О том, как можно не понять друг друга, когда все понятно

Стол — это имя существительное, скажет один человек, и будет прав. Стол — это предмет мебели, на котором едят, скажет другой, и тоже будет прав. Позвольте, скажет третий, предмет мебели, на котором едят и имя существительное — это совсем разные вещи. Как же так?

А вот так. Чтобы понять первое предложение, совсем не обязательно знать значение слова стол. Надо только знать, что в нем слово стол называет само себя. А если этого не знать, то легко оказаться в положении третьего, недоумевающего, что же такое стол.

Кто же этого не знает? — возразят мне. Тем более, что в первом случае стол выделяется кавычками или курсивом. На письме действительно так. Но чем же заменить кавычки и курсив при разговоре?

Ну вот все равно, скажут мне, разница слишком велика. Это как будто разные миры: мир реальный и мир слов.

Совсем нет, отвечу я. Это один и тот же мир, и мир слов входит в мир реальный. Вот еще примеры: Причастие — это существительное и Причастие — это глагол; Приставка — это слово и Приставка — это морфема. Миры одни и те же, а предложения вроде бы противоречат друг другу. Но, если знать, что в первых предложениях этих пар причастие и приставка обозначают сами слова, а не понятия, все встанет на свои места. Оба предложения в парах оказываются верными и отнюдь не противоречащими друг другу.

Правда, примеры со словами, называющими сами себя, достаточно редки, и люди, не изучающие языки, с ними вообще не сталкиваются. Но вот такая путаница, когда недостаточно знать только значение слов, случается и в других ситуациях.

Часто понимание существенных для языка различий возникает из анализа какого-нибудь двусмысленного или «многосмысленного» примера — фразы или текста. Из описания механизмов различения смыслов может вырасти целая теория. К таким примерам я и хочу обратиться.

Мальчики любят вышивать крестиком. Девочки любят играть в футбол. Не торопитесь возмущаться и называть это ложью. Давайте попробуем еще раз: У Ивана трое сыновей и две дочери. Мальчики любят вышивать крестиком. Девочки любят играть в футбол. Теперь, если вы лично знакомы с Иваном и его семьей, вы не можете не признать, что я сказал чистую правду. Что же изменилось? Слова остались прежние. Но стало ясно, что мальчики — это не вообще мальчики, а трое сыновей Ивана; девочки же — не вообще девочки, а две его дочери. Чтобы понять мое высказывание, оказалось необходимым привлечь более широкий контекст. Зачем? Для того, чтобы узнать, что я обозначил словами мальчики и девочки, каких конкретных детей я имел в виду.

А с чем соотносится хороший ребенок в предложении Хороший ребенок слушается маму? Никакие конкретные дети здесь не подразумеваются. Понимать это предложение можно двояко, хотя различия между двумя пониманиями не вполне очевидны. При первом понимании в предложении констатируется связь между двумя свойствами «быть хорошим ребенком» и «слушаться маму», и оно значит то же, что и предложение Если ребенок хороший, то он слушается маму. При втором понимании в предложении сообщается некоторый факт о множестве хороших детей, а именно то, что они слушаются маму. Факт этот вообще говоря, может быть случайным, и из него не вытекает с необходимостью связь двух означенных свойств.

Разница становится более очевидной, если множество состоит из одного-единственного объекта. Действительно, если я скажу: Автор «Евгения Онегина» — гениальный писатель, то потребуется уточнение, что же я имел в виду: Написать «Евгения Онегина» мог только гениальный писатель или просто Александр Сергеевич Пушкин — гениальный писатель. В первом случае требуется знание смысла словосочетания автор «Евгения Онегина», во втором случае знание смысла необязательно, надо лишь знать, кого называет это словосочетание.

Точно так же во фразе Миссис Бэнкс ищет няню, описывающей ситуацию из сказки П. Трэверс «Мэри Поплине», неясно, ищет ли миссис Бэнкс женщину, обладающую определенными свойствами, то есть няню по профессии (Миссис Бэнкс ищет няню, потому что у нее четверо детей, и она с ними не справляется), или миссис Бэнкс ищет пропавшую няню, то есть саму Мэри Поплине.

Незнание того, с чем соотносятся слова, может привести и к более серьезным недоразумениям. Так, фраза Эдип хотел жениться на своей матери верна лишь в том случае, если словосочетание своя мать называет конкретную женщину, Иокасту. Причем только мы знаем, что Иокаста и мать Эдипа — разные имена одной женщины, сам Эдип этого не знал. В противном случае фраза приписывает Эдипу желание, которого у него не было.

Но неужели так трудно понимать друг друга?! Нет, потому что мы умеем снимать двусмысленность с помощью каких-либо дополнительных объяснений, а чаще с помощью специальных слов, в функции которых входит пояснение того, с чем соотносятся слова в речи.

Этими специальными словами являются местоимения и артикли (в тех языках, где они есть).

О словах, которые могут значить что угодно

Что значит слово это? Да что угодно! Этим я могу назвать человека, жабу, камень, предыдущую фразу, вообще нечто. Выхолит, это имеет смысл «все, что угодно». Так ли в словаре?

Значения местоимений толкуются в словарях как-то странно. Можно подумать даже, что это и не значения вовсе. Толкования обычно начинаются так: потребляется для...* Местоимение я употребляется для обозначения говорящим самого себя, местоимение этот — для указания на предмет. Следовательно, в толковых словарях описывается не столько значение, сколько употребление местоимений.

Так же обстоит дело и с артиклями. Те, кто учил английский, немецкий, французский и им подобные языки, знают, как трудно научиться правильно использовать артикли. Хотя «значение» артиклей очень просто и выучивается легко, в процессе речи почти невозможно избежать ошибок.

Известно, что маленькие дети путают личные местоимения я и ты. Слишком уж непохоже их употребление на употребление других слов, слишком часто они меняют свои значения, обозначают то одного, то другого. А все дело в том, что это не значения. Слова я и ты обладают способностью называть объекты, причем правила, по которым их называют, предельно просты: словом я говорящий называет себя, словом ты — слушающего, но свойства «быть говорящим» и «быть слушающим» очень непостоянны и в разговоре переходят от одного человека к другому.

Овладение местоимениями и артиклями представляет определенные трудности. Но зато, овладев ими, мы получаем в пользование мощный аппарат, облегчающий нам понимание речи и выражение мыслей

Если мы переведем разобранные выше примеры на какой-нибудь артиклевый язык, скажем, на английский, двусмысленность почти везде пропадет. В одном случае слову будет предшествовать определенный артикль (например, если миссис Бэнкс ищет конкретную пропавшую няню — артикль the), в другом случае — неопределенный (так, если миссис Бэнкс ищет няню вообще — артикль а).

Русское местоимение этот (кстати, чем-то близкое определенному артиклю) однозначно указывает на то, что соответствующее слово называет конкретные объекты. Говоря Эти мальчики любят вышивать крестиком, я имею в виду конкретных мальчиков, которых как-то выделил, уже сказав про них что-либо или показав на них пальцем.

Многие местоимения указывают на конкретность обозначения — слово называет конкретный объект, но есть и такие, которые сигнализируют о том, что слово обозначает свойство, соответствующее смыслу этого слова. Таково местоимение всякий, и именно этим оно отличается от местоимения все и каждый. Сравните фразы «Всякая жена султана Мохаммеда вне подозрений» и «Все жены султана Мохаммеда вне подозрений». В первом примере констатируется связь свойств: жены султана Мохаммеда не могут быть под подозрением (потому что они жены самого султана Мохаммеда), во втором подразумевается конкретное преступление и сообщается, что, к счастью, все женщины из гарема султана имеют алиби. Всякий практически не сочетается с именами собственными, ведь они ничего не значат.

Итак, что же такое местоимения? Местоимения — это, в каком-то смысле, мост между языком и внешним миром. Если бы не было в языке местоимений, мы могли бы еще, наверно, изрекать общие сентенции типа Человек смертен, но общаться по-настоящему, обсуждать происходящее, понимать друг друга уже не сумели бы.

И, наконец, несколько слов о сверхзадачах

Как видим, все то, о чем мы говорили, так или иначе имеет отношение к пониманию. В лингвистике долгое время эта проблема сводилась к описанию значений языковых единиц, в основном слов. Но постепенно стало ясно — и причиной были многие из приведенных здесь языковых фактов,— для того, чтобы понять сказанное, мало знать смысл слов или каких-то других языковых единиц.

То, что слова называют вещи, так же важно для понимания языка и речи, как и то, что слова имеют смысл. Причем смысл обеспечивает связь языка с мыслью, а свойство называть — связь языка с миром.

Так в лингвистике появились две самостоятельные дисциплины — теория значения и теория референции, соотнесения (от английского слова reference — соотнесение). Теория значения изучает смыслы языковых единиц, способы их комбинирования и отношения между ними, то есть язык сам по себе, оторванный от его употребления и окружающего мира. Несколько огрубляя картину, можно сказать, что для теории значения ничего, кроме языка, не существует. Теория референции исходит из того, что есть язык и есть все-все остальное, и изучает связи языка со всем остальным: проблемы именования, установления истинности и, конечно, проблемы соотнесения в речи языковых единиц с внешним миром.

Таким образом, теория значения отвечает за связь языка с мыслью, а теория референции — за связь языка с миром.

Разорвать эти две теории невозможно, поскольку мысль также связана с миром. Но такое разделение позволяет четче представить функционирование языка. Язык не может функционировать вне связи с миром — непосредственной или опосредованной через мысль.

С помощью языка люди познают мир. А то, что уже познано, фиксируется в языке. Язык отражает членение мира на объекты, сходство и различие этих объектов. Изучение связей языка с миром оказывается важным для решения многих философских, логических и психологических проблем. Что такое тождество? Что такое существование? Как дети усваивают язык? Как люди понимают речь?

Из логики и философии в лингвистику проникли новые понятия, такие, как истинность, референция и многие другие. Изменилось и само понимание понимания. Лингвистам пришлось считаться с тем, что понимание произнесенного предложения с необходимостью подразумевает знание того, какое положение вещей имеет место во внешнем мире в случае его истинности, то есть знание того, как отдельные части предложения соотносятся с внешним миром (реальным или возможным). Понимание исключительно к такому знанию не сводится, но без него, по-видимому, невозможно и уж во всяком случае неполно.

Философский, логический, психологический и лингвистический подходы к референции различны. Лингвистическая теория референции появилась сравнительно недавно, но чрезвычайно быстро развивается. В чем же ее специфические особенности, какова область ее применения?

Из приведенных выше примеров ясно, что одно и то же слово может обозначать разные вещи. Например, слово ягуары в предложении Ягуары нежно терлись об ее руки обозначает конкретных зверей, в предложении Ягуары вымирают — вид животных, в предложении Эти звери — ягуары — свойство, а в предложении Ягуары — форма множественного числа от слова «ягуар» — себя, то есть слово ягуары.

Чтобы определить, с чем соотносится слово в каждом конкретном случае, желательно знать, с чем вообще могут соотноситься слова,— нужна классификация типов соотнесения языковых единиц с внешним миром. Кроме того, надо знать языковые средства, помогающие однозначно устанавливать тип соотнесения. К ним прежде всего относятся специальные слова — артикли и местоимения, а в русском языке — только местоимения. Но в предложении Ягуары вымирают местоимений нет, однако все понятно. Здесь сам глагол определяет тип соотнесения. В предложении Эти звери — ягуары важно то, что ягуары — сказуемое. Значит, синтаксическая функция тоже связана с референцией. Вспомните Ивана с его сыновьями и дочерями. Тогда, чтобы сделать предложение понятным, пришлось выйти за его рамки, привлечь дополнительный контекст. Перечислить все языковые средства, используемые для референции, не удастся хотя бы потому, что связь с референцией многих явлений в языке только изучается или даже только подозревается. (Тому, кто захочет более серьезно познакомиться с референцией, будет интересно прочесть сборник «Новое в зарубежной лингвистике», выпуск 13, составленный из переводов статей и глав из книг Б. Рассела, П. Ф. Стросона. У. О. Куайна и других, работы Н. Д. Арутюновой, Т. В. Булыгйной, Е. В. Падучевой.)

Направлений исследования в теории референции много, и число специалистов, разрабатывающих ее, постоянно растет. Теория референции используется и в исследованиях по искусственному интеллекту. Ведь искусственный интеллект — это модель человеческого, и ему тоже должна быть присуща способность говорить и понимать речь. Понимание же, как мы убедились, подразумевает владение механизмами референции.

Теория референции, будучи областью пересечения разных наук, способствует взаимовлиянию представителей этих наук и объединению их усилий. Лингвисты изучают логику, логики интересуются лингвистикой, появляются лингвисты с логическим уклоном и наоборот. Логики и лингвисты, специалисты по искусственному интеллекту участвуют вместе в школах-семинарах «Семиотические аспекты формализации интеллектуальной деятельности», где обсуждение вопросов теории референции занимает важное место.

Но эта статья не об истории одного направления современной науки и не о его перспективах, а о самом языке. О том, что язык сам вынуждает придумывать новые методы его изучения. Наконец, о том, что мы все-таки понимаем друг друга. А если возникают какие-то трудности, мы почти всегда можем разрешить их. И используем при этом те самые механизмы референции.

А чтобы изучить их, надо просто наблюдать язык и все-все остальное.