Двигатель к воздушному змею, или Сравнительная психолингвистика

Сходство строения и организации обезьяны с человеком таково, что я почти не сомневаюсь, что при надлежащих опытах с этим животным мы в конце концов сможем достигнуть того, что научим его произносить слова, то есть говорить.
Ж. О. Ламетри. «Человек-машина», 1747 год

Когда ученые начинают работу на стыке смежных областей, они долго не могут ответить на вопрос: как называется наука, которой они занимаются? Тысячи раз придумывались названия проблемным областям исследований, но, что поделать, одним терминам везет, другим — нет. Термину «психолингвистика» повезло только в 1953 году, н. начиная с этого времени, он прочно вошел в словарь лингвистов. Психолингвистика сегодня — отрасль научного исследования человека, требующая не только подготовки языковедческой, психологической, в когда речь идет о нейролингвистике, то часто и медицинской, но и знания коренных проблем новой науки: усвоения речи ребенком, восприятия и порождения речевых высказываний, соотношения речевого и неречевого компонентов общения и многих других.

Теперь — сравнительная психология. Эта наука изучает, чем похожи и в чем различны психика животного и человеке, выявляет эволюционные основания нашего мышления.

Но ведь разговаривать может только человек. Сравнивать не с кем. Может ли вообще существовать сравнительная психолингвистика?

Не будем спешить с ответом. Откроем сборник «Диалоги о психологии языка и мышления», который вышел в 1983 году под редакцией американских психолингвистов Р. Рибера и Дж. Войата. Составители сборника разослали список вопросов: один из них звучал так: «Ваше отношение к недавним работам по сравнительной психолингвистике?» Как же ответили на этот вопрос психологи и лингвисты? Чарлз Осгуд, например, считает, что исследования языкового общения человека с приматами «были нужны уже давно», а Ульрнк Нейссер пишет: «Независимо от того, приведут языковые проекты с шимпанзе к успеху или окончатся неудачей, мы получим более подробную картину природы человека, которая на сегодня пока отсутствует».

И все-таки, выживет ли термин «сравнительная психолингвистика»?

Радужные надежды

В 1916 году В. Фернесс писал об обучении орангутана английскому языку: «Кажется почти невероятным, что в мозге животных, столь похожих на нас физически, должен отсутствовать элементарный речевой центр, который нуждался бы только в развитии. Я сделал серьезные попытки в этом направлении и все еще не прекращаю их, но не могу сказать, что результаты обнадеживают». В тридцатые годы психологи, супруги Кэллог, воспитывали в домашних условиях шимпанзе по кличке Гуа, который рос вместе с их маленьким сыном Дональдом. Они обнаружили, что в отличие от человеческого ребенка у шимпанзе отсутствовали разнообразные «гуления» и лепет. (Сорок лет спустя работы С Шевалье-Скольинкофф подтвердили, что у антропоидов развитие вокального научения тормозится на ранних этапах). У. Кэллог считал, что раз большое влияние на формирование общения оказывают начальные стадии развития, то в этот период, вероятно, психику и коммуникацию шимпанзе можно модифицировать в нужном направлении, «очеловечивая» животное. Увы. на практике медаль опыта повернулась к Кэллогам обратной стороной — шимпанзе Гуа начал влиять на поведение Дональда. У мальчика, который дни напролет играл с Гуа, задержалось развитие речи — усевшись за обеденный стол, он кричал, как шимпанзе при виде пищи. и даже обгрызал зубами кору с деревьев... Уинтропу Кэллогу пришлось прекратить опыт. Гуа отправили в зоопарк. Последнюю точку поставили опыты Кейта и Кэтрин Хейес. Воспитывая в семье самочку-шимпанзе Вики, все, что они смогли,— это научить Вики «произносить» несколько слов: «чашка», «мама», «папа» и «вверх».

Сегодня ясно, почему эти попытки были обречены на неудачу. Похоже, что звуки «вокального репертуара» приматов имеют врожденный характер. Когда шимпанзе видит пищу, говорит известный советский приматолог Леонид Александрович Фнрсов. то он «не может не издавать звук». У человека речь связана с определенными зонами новой коры мозга (неокортекса). Но если раздражать слабым током эти зоны коры человека, можно вызвать различные звуки, а у шимпанзе мы в лучшем случае добьемся автоматических беззвучных движений губ и языка.

Но та же Вики сама изобрела незвуковые способы доводить до приемных родителей свои желания. Чтобы покататься на автомобиле, она приносила карточку с изображением машины. Когда люди устали от слишком частых поездок и спрятали карточки с автомашинами, то Вики принялась вырывать рисунки автомобилей из журналов и книг и предъявляла их в качестве «билетов на проезд».

Просматривая фильмы о Вики, два американских психолога, Роберт и Беатрис Гарднер, пришли к мысли: а что если шимпанзе обучить языку жестов, которым пользуются глухонемые? Так возникла идея начать «проект Уошо» (по имени подопытного шимпанзе). Как бывает со всякой хорошей идеей, она приходила в головы исследователей и раньше — в Советском Союзе, в харьковском зоопарке еще на рубеже тридцатых — сороковых годов Л. И. Уланова пыталась обучить макака-резуса жестам, обозначающим различные виды пищи.

Вскоре Уошо «заговорила». Сперва это были отдельные знаки, а потом и сочетания. Она выучилась строить, например, такие высказывания: «достать одеяло», «еще фрукт». Затем подоспели результаты опытов, которые проводил психолог Дэвнд Примак. Он взял за основу языка не жесты, а систему фишек, размещенных на магнитной доске. Тренировка начиналась с того, что обезьяну обучали прикреплять на доску символ, за что она получала обозначенное символом лакомство. Постепенно шимпанзе Сара научилась составлять фразы: «Сара положить яблоко, ведро, банан, тарелку», «Если Сара взять яблоко, то Мэри дать Сара банан». Похоже было, что она понимала замещающую природу символа, когда описывала жетон «яблоко», отличавшийся от реального яблока цветом и формой, знаками- прилагательными «красный» и «круглый». Выбрав момент, Сара похищала фишки и в одиночестве проигрывала варианты предложений. Было над чем задуматься.

Под впечатлением этих работ Дуан Румбо и его сотрудники начали диалог с шимпанзе через посредство компьютера. В комнате обезьяны помещалась панель ЭВМ, на клавишах которой были нарисованы лексиграммы — значки-обозначения действий и разных видов пищи или других поощрений, от щекотки до кинофильма. Компьютер запоминал каждое предложение шимпанзе (например, последовательное нажатие клавиш: «пожалуйста», «машина», «показать», «кино») и «выполнял просьбу», лишь когда она соответствовала «грамматике» — узаконенному порядку нажатий. Молодым шимпанзе, Шерману и Остину, удалось даже провести диалог через компьютер. Шерман. в комнате которого лежали инструменты, получал сигнал от Остина, находящегося в соседней комнате (у него не было инструментов, зато был закрытый ящик с пищей) передать определенный инструмент- Остин открывал с помощью этого инструмента ящик и делился добычей со своим собеседником. Румбо считал, что компьютер, который позволяет точно вычислить долю «речи» в хаосе случайных нажатий, объективнее, чем киносъемка жестового разговора обезьяны с человеком.

Надо сказать, что волна «языковых» проектов вызвала скептическую реакцию со стороны американских лингвистов и психолингвистов. Объяснить это можно тем, что большинство из них считали, что языковая способность человека задана в его генах и как физиологический орган вырастает постепенно, по записанной в генах программе.

Одни критики обрушили на зоопсихологов слишком сильные аргументы: сравнивали обезьяний язык с человеческим, литературным — результатом тысячелетий исторического развития. Другие подошли к вопросу осторожнее. Например, Эрик Леннеберг предложил доказать на примере, что шимпанзе могут разговаривать. То, что обезьяны «называют» отдельные предметы, еще ни о чем не говорит, полагал Леннеберг. Обычный условный рефлекс, на который способны и собаки, и голуби. Вот если, скажем, обезьяна правильно расшифрует команду «Положить сумку и тарелку в ведро» (то есть поймет, что союз «и» относится к сумке и тарелке, а предлог «в» — не только к стоящему перед ним слову «тарелка», но и к слову «сумка»), то мы можем говорить о каких-то зачатках языковых способностей.

Однако за этим исключением теоретики усвоения языка не давали практических рекомендаций. Неконструктивный скептицизм лингвистов породил ответную реакцию зоопсихологов. Неудивительно поэтому, что профессор Колумбийского университета Герберт Террейс бросил вызов теории «врожденной языковой компетенции» Н. Хомского. В 1973 году Террейс начал проект, героем которого стал шимпанзе (chimp) с ироническим именем Ним Чимпский. «Я выбрал это имя,— писал Террейс,— в честь известного лингвиста (Ноэма Хомского.— Ред.). отстаивающего тезис о врожденности человеческого языков. Конечно, в глубине души я осознавал эффект, который мог возникнуть, случись Ниму в действительности создавать предложения». Полный оптимистических надежд, Террейс поместил обезьяну в лабораторию и начал интенсивные занятия с помощью глухонемых тренеров.

Сокрушительные удары

1979 год стал для участников языковых проектов с антропоидами годом идейного раскола. Его началом послужило «отступничество» Террейса.

Разбираясь в видеозаписях жестикулирующего шимпанзе, Террейс обратил внимание на жестовую речь обучающего человека. И тут открылось, что Ним в своих ответах повторяет большинство знаков, которые перед этим встречались во «фразе» тренера. Это прозвучало как гром среди ясного неба. Обезьяны не общаются с человеком, а просто «обезьянничают»! Обнаружив, что, чем больше она подражает человеку, тем скорее получает лакомство, и вставляя подходящие для всех случаев жесты «Ним» и «мне», обезьяна «говорит по подсказке» и создает впечатление диалога.

Проекты по обучению антропоидов языку грозили превратиться в величайший фарс.

Предчувствуя, вероятно, что ответственность за столь прозаичное объяснение может быть возложена на несовершенство его методики, Террейс проанализировал фильмы Гарднеров об Уошо и пришел к выводу, что Уошо тоже получал подсказку от своих учителей. Возмущенные Гарднеры не дали Террейсу разрешения воспроизводить в своих докладах отдельные снимки из заснятых ими фильмов.

...В начале века отставной школьный учитель Вильгельм фон Остен произвел сенсацию, заявив, что он обучил лошадь по кличке Умный Ганс арифметическому счету. Ответы на вопросы лошадь отстукивала ногой. Комиссии, составленные нз компетентных специалистов, тщательно проверили действия лошади и вынуждены были признать, что Ганс действительно выполняет арифметические действия. Реальную причину удалось раскрыть немецкому пенхологу Оскару Пфунгсту. Оказалось, что Ганс замечал малейшие движения головы человека (до 0,2 миллиметра)» и когда опрашивающий, дождавшись необходимого для правильного ответа количества отстукиваний, подсознательно расслаблялся, лошадь. уловив подсказку, прекращала отсчет. Люди, которые сами не знали верного ответа, не могли узнать правильного решения и от Умного Ганса. В свете даyных Тер рейса проекты по обучению человекообразных обезьян человеческому языку представали как очередное воплощение Умного Ганса. Томас Сибеок, много сделавший, чтобы сблизить лингвистику и изучение коммуникации у животных, решился на жесткую проверку.

В мае 1980 года в нью- йоркском отеле «Рузвельт» состоялась конференция, проходившая под эгидой Нью- Йоркской Академии наук. Созванная по инициативе Т. Сибеока и включавшая профессиональных иллюзионистов, работников цирка и специалистов по дрессировке животных, она ставила приглашенных зоопсихологов, участвовавших в языковых проектах, в двусмысленное положение. Мнение Сибеока — все лингвистические эксперименты с антропоидами можно разделить на три категории: прямая подделка фактов, неумышленный самообман и исследования Террейса — преобладало на конференции. Гарднеры в последний момент отказались от участия в ней. Только Румбо. автор «компьютерной» методики, решился выступить в защиту «говорящих обезьян» и принял приглашение.

...В рассказе Франца Кафки «Доклад академии» обезьяна, которая усвоила человеческий язык, делает сообщение перед учеными о своем чудесном превращении. К началу восьмидесятых годов все больше и больше исследователей начинало склоняться к мысли, что такое случается только в рассказах, а в жизни никакого «доклада академии», как заключил конференцию Террейс, быть не может.

Над языковыми проектами сгущались финансовые тучи. В сенате США давно раздавались едкие замечания по поводу средств на эти исследования. Сенатор У. Проксмайер, который придумал приз «Золотая блоха» и время от времени награждал им правительство за финансирование сомнительных научных идей, на заре языковых программ выступал против исследований Примака. Казалось, настало время окончательно разделаться с «бредовыми» опытами. Однако критиков, которые требовали прекратить выбрасывать деньги на ветер, остановил один факт. В Джорджии начались опыты, в которых язык лексиграмм на клавиатурах ЭВМ применялся для восстановления речи у детей с запоздалым развитием навыков общения. Работа шла по методике Румбо и его сотрудников и заставила научную общественность задуматься. так ли уж бесполезны проекты обучения антропоидов языку?

«Языковые проекты живы и чувствуют себя неплохо»

Так считал Румбо и так он назвал свой ответ Сибеоку на страницах журнала «Антропос».

Из поражения надо извлекать уроки. Сторонники языковых проектов не признали себя побежденными, но пересмотрели ряд положений. Как раз к этому моменту американские психолингвисты накопили и осмыслили данные о том. как ребенок усваивает речь на ранних стадиях своего развития. В отличие от лингвистов-теоретиков шестидесятых практики нового поколения обратили внимание на то. как складываются предречевые навыки при раннем общении матери и ребенка, когда закладывается фундамент будущего развития речи. В нашей психолингвистике и психологии как время «разделенной активности» взрослого и младенца, когда ребенок учится привлекать внимание матери к желаемому предмету или виду активности, показывать предметы (сначала непосредственно, а потом и указывая жестами), осваивает смену ролей собеседников в диалоге. Румбо и его жена, Сэвидж. Румбо, обнаружили, что большинство проводившихся до сих пор диалоговых экспериментов, в том числе и их собственные опыты, не учитывали этого центрального момента — смены ролей «передающего» и «принимающего». Чередование в диалоге матери и ребенка начинается с возникновения лепета. Ребенок в отличие от шимпанзе пытается привлечь внимание перед своим высказыванием для того, чтобы предупредить собеседника о появлении важного сигнала и подготовить себя к будущим изменениям, порожденным этим сообщением. Ним Герберта Террейса был шимпанзе, а не младенец, и поэтому не прерывал жестовых предложений тренера, в перед тем как «заговорить», не умел привлекать внимание.

Но если дело в важном первоначальном просчете Террейса, то напрашивался вопрос: не слишком ли далеко зашли критики, провозглашая врожденную ограниченность психики животных? Во- первых, может ли все-таки животное подавать знаки произвольно, без подсказки?

...Серого попугая по кличке Алекс обучили называть сорок различных предметов, правильно определяя их цвет и форму. Когда Алексу давали предмет, отличный от того, который он «попросил», птица громко кричала: «Нет!» Желая получить отсутствующий предмет, попугай называл его (о какой подсказке здесь могла идти речь?), а получив, играл с ним. Эти опыты выполнила Ирина Пепперберг. Но если правильно называть предмет, его цвет и форму может птица, то почему шимпанзе для этого нужно обязательно опираться на подсказку? Может быть, Террейс не так уж прав? — задались вопросом некоторые исследователи. Может быть, дело в ошибках его методики? К тому же за время своего проекта Террейс сменил семьдесят тренеров: сказывалась нехватка средств, постоянно приходилось приглашать добровольцев. С обезьяной может работать не всякий. Если тренер с самого начала не встал выше животного, это значит, что человек, оставаясь доброжелательно настроенным по отношению к животному, должен утвердить свое главенство — обезьяна может не только отказаться сотрудничать, но и покусать его. В этих условиях эксперименту приходится испытывать на себе последствия текучки кадров: животное выбивается из привычной колеи, надо все время восстанавливать уровень общения.

Во-вторых, является ли синтаксис непреодолимым барьером для антропоидов? Чтобы проверить способность шимпанзе к пониманию связи слов, экспериментаторы С. Мансер и Г. Эттлингер решили осуществить опыт, который — помните? — предложил Э. Леинеберг.

Шимпанпанзе Джейн должна выполнять команды на языке жестов: «толкни А и В в С», «толкни А и В за С», толкни А и В за С и D». Если обезьяна справится с заданиями, значит, она понимает отношения, кодируемые предлогами и союзами,— синтаксические, сугубо языковые связи.

Джейн успешно справилась с этим заданием.

Далее. Возникли сомнения по поводу требования изгнать несловесную (как с Умным Гансом) подсказку из общения человек — животное. «Если «язык» обезьян держится на подсказке человека и чрезмерно вольно интерпретируется оптимистично настроенными наблюдателями, приводя к «эффекту Умного Ганса»,— пишет канадский психолог Д. Биндра,— то какова же роль этих факторов в оценке языковых возможностей детей?

Выдающийся советский психолог Александр Романович Лурия в книге «Язык и сознание» приводит следующее наблюдение французского исследователя Е. Тапполе: «Ребенку конца первого — начала второго года жизни на родном языке задавался вопрос: «Где окно?», и ребенок поворачивался к окну. Казалось бы, предметная отнесенность слова «окно» сложилась достаточно прочно.

Но когда вслед за этим Тапполе, сохраняя тон вопроса, задавал тот-же вопрос на незнакомом ребенку немецком языке, тот опять поворачивался к окну, но не потому что знал немецкий, а потому что реагировал не на слова, а на их интонацию и ситуацию, в которой они применяются». Что это, можем спросить мы, если не тот же «эффект Умного Ганса», где в роли подсказки выступают интонация и контекст?

Каждому известна картина: мать, общаясь с младенцем, еще не способным разговаривать, ведет себя так, как если бы его лепет, невнятные звуки и поведение имели смысл, присущий взрослому. Это называется «богатая интерпретация». Благодаря такому отношению происходит включение ребенка в микроситуации, в которых он усваивает значение слова, обозначающего какой-то предмет или действие.

Ни одна мать, будь она даже психолингвистом и имей представление о сути «богатой интерпретации», в отношениях со своим ребенком не может ее избежать.

Действительно, не является ли попытка опровергнуть «проект Уошо», с водя его к подсознательной коммуникации внеязыковыми сигналами, следствием того, что мы «в чужом глазу соринку видим, в своем — бревна не замечаем»?

В науках, которые изучают поведение и психику животных, борются две тенденции — «канон Ллойда Моргана» и направление, допускающее «богатую интерпретацию» поведения. «Каной», или принцип экономии, был введен в зоопсихологию Л. Морганом как реакция на «романтическую» линию ученика Дарвина, Дж. Романеса, который объяснял факты, приписывай животным черты, характерные для человеческой психики. «Канон Моргана» (частный случай общенаучной «бритвы Оккама») гласит: «Все, что может объясняться более просто, не должно требовать усложнения». И если сегодня Сибеок, рассматривая проекты по обучению антропоидов языку, призывает использовать

«принцип экономии» (искать причину достижений обезьян в «феномене Умного Ганса»), то Д. Гриффин (он обнаружил эхолокацию у летучих мышей) считает, что мы не должны слишком энергично размахивать «бритвой Оккама», иначе можно ненароком отсечь себя от мира животных, из которого мы вышли; не следует перегибать палку: простота объяснения еще не значит, что оно — истина. С одной стороны, конечно, небиологично выводить степень развития той или иной системы общения животных, отталкиваясь от того, насколько она совпадает с критериями нашей речи и языка. Важно, что система общения отвечает потребностям своего вида. Но если «рожденный ползать летать не может», к чему тогда искусственно «вытягивать» речь шимпанзе? Ответ ясен: человека волнует вопрос о происхождении человеческого языка и мышления. Если эволюция не выдумывает новый материал для новых завоеваний, а использует имеющийся в наличии, пуская в дело малополезные или до определенного времени бесполезные признаки, то язык не может быть исключением в этом отношении.

Но можно ли моделировать эти «очаги нового качества» языка на дочеловеческом уровне? На этот вопрос должна ответить сравнительная психолингвистика. Поэтому есть смысл ставить животных в лабораторные условия, которые позволят нам выявить их коммуникативный и психический потенциал ярче и отчетливей. Не замочив йог, реки не перейдешь. Познать не вмешиваясь невозможно. В этом — диалектика познания.

Наука — сумма запретов...

Однажды известного астрофизика посетил не менее известный кинорежиссер. Между ними — а это были И. С. Шкловский и М. Антониони — состоялся любопытный разговор. Вот как описывал Шкловский эту беседу: «Чем могу служить?» — спросил я.— «Видите ли, я задумал поставить фильм-сказку. По ходу действия дети, играющие в городском дворе — настоящем каменном мешке, запускают воздушного змея, который улетает в космос. Может ли это быть?» — «Вы придумали, маэстро, прелестную сказку, а в сказке все возможно». Насчет сказок Антониони разбирался, во всяком случае, не хуже меня. Нет, его интересовало, может ли это быть с точки зрения науки. «Я вынужден вас разочаровать: с точки зрения науки этого не может быть!» — «Я понимаю, — сказал Антоииони,— что этого не может быть с точки зрения науки сегодняшнего дня. Но, может быть, через двести — триста лет наука уже не будет исключать такую возможность?» — «Боюсь, что и через тысячу лет позиция науки в этом пункте не изменится. Разве что детишки оснастят свою игрушку каким-нибудь анигиляционно—гравитационным двигателем». Нет, какой-нибудь двигатель маэстро не устраивал — он разрушал его милую задумку. Я стал ему объяснять, что только первобытные люди и современные обремененные полузнаниями цивилизованные дикари верят (именно — верят) в безграничные возможности науки. На самом деле настоящая наука — это сумма запретов». Поскольку в естественной «среде обитания шимпанзе не пользуются жестовым языком, сам собой напрашивается вопрос: если это запрет, то что служит «отмене запрета» в лабораторных условиях? Есть точка зрения, что дело не столько в интеллектуальных качествах антропоидов, сколько в изобретательности экспериментаторов. Помещая своих подопечных в ситуации, отсутствующие в природе, исследователи пытаются обнаружить границы адаптивной гибкости подопытных. Искусственные знаковые системы становятся «окном» в психику животных. На этом пути обнаруживается много неожиданного. Известно, например, что шимпанзе в естественной среде не употребляют указательных жестов — элементарной формы, которая, как считают лингвисты, служит одной из предпосылок языкового общения. Тем не менее советский исследователь А. И. Катц, работая в тбилисском зоопарке, сумел выявить у трех шимпанзе спонтанное проявление указательного жеста, а также понимание указательного жеста экспериментатора.

В одном из своих опытов Примак и Вудрафф обнаружили, что шимпанзе научились указывать на контейнер с пищей тем тренерам, которые делились с ними лакомством, и жестом направляли людей, отказывающихся делиться, по ложному следу. Не все ясно и в вопросе о воздействии человека на психику животных в раннем периоде развития. Во втором проекте Гарднеров обучение обезьян языку жестов начиналось с первого-второго дня жизни. Среди этих обезьян была самочка Моджа, которая к трем годам, кроме языка жестов, освоила «рисование» мелком, причем шимпанзе «называла» свою работу. Вот как описывают Гарднеры это интересное поведение: «Поскольку обезьяной было проведено слишком мало линий, лаборант вновь вложил мел в руку Моджи, побуждая ее «попытаться еще», но она выронила мел и сделала знак «закончить». Ответ был необычен, а взглянув на рисунок, ассистент заметил, что и тот был необычен по своей форме. Тогда он спросил Моджу: «Что это?», и она ответила: «птица». Начиная с этого момента, Моджа давала названия своим рисункам, причем наименование связывалось с формой изображения: например, радиальные контуры назывались «цветком», округлые формы — «ягодой». Моджа рисовала и называла рисунки по просьбе учителей («Нарисуй ягоду там»), правильно отвечала на вопросы о своих рисунках: «Что это?» — «Трава», «Кто рисовал это?» — «Моджа»...

...и способ их преодоления

В саванне и джунглях никто не учит шимпанзе языку жестов. Способы преодоления запретов природы у миллионов лет эволюции и у пятнадцати — двадцати лет «проекта Уошо» различны. Человек летает не так, как птица.

Компьютер решает задачи не так, как человек. Не будем сводить на нет результаты программ по обучению человекообразных обезьян языку только по той причине, что они пользуются языком не так, как мы. Иначе мы не узнаем, как в ходе эволюции «научились» этому сами, и не сможем «научить» этому компьютеры.

Перед нами зыбкая почва поисков сегодняшнего дня и прогнозов на завтрашний. Последняя глава недописана. Кто знает, может быть, в цехах науки, которую надо назвать «сравнительной психолингвистикой», уже собирается по частям двигатель к воздушному змею, на котором шимпанзе поднимется в «космос языка».


Подробности диалога

Опыты по обучению шимпанзе языку жестов активно продолжаются. В частности, эксперимент Гарднеров ведется сейчас с четырьмя молодыми шимпанзе (среди них и Моджа), которые воспитываются в лаборатории буквально со дня рождения. Они живут в «человеческой» обстановке: их комнаты обставлены мебелью, они играют игрушками детей, пользуются зубными щетками и чашками. С ними все время находятся глухонемые инструкторы, для них придумывают новые игры.

Интересно, что дети, которых воспитывают глухонемые родители, подают первые осмысленные знаки на шестом — девятом месяце жизни, раньше, чем начинают говорить обычные дети, и это естественно — моторика рук развивается быстрее. А четыре шимпанзенка «произнесли» первые слова на языке знаков в возрасте трех-четырех месяцев.

Зоопсихологам хорошо известно, что шимпанзе любят черкать линии мелом, красками, карандашом. В Англии известный приматолог Д. Моррис устроил даже распродажу «живописи» шимпанзе. Среди покупателей был Пабло Пикассо.

Что касается «компьютерного» языка для обезьян, то принципы его разработки были таковы. Во-первых, общение с шимпанзе вести только через ЭВМ, во-вторых, компьютер должен запоминать все «высказывания», как человеческие, так и обезьяньи. Для такого общения понадобился язык, понятный и людям, и машинам, и обезьяне. Его создал лингвист Э. фон Глазерсфельд. Избыточность в этом языке сведена к минимуму. Действующие лица делятся на «знакомых приматов» (люди и обезьяны), «незнакомых приматов» и «неприматов». Кроме того, существуют «неодушевленные активные предметы» — например, автомат, который выдает пищу. Действия были такие: «потребление жидкости», «потребление твердой пищи», «изменение места и или состояния», «сохранение позиции». «Изменение места или состояния» может значить, например, и «класть», и «спать», а «сохранение позиции» — и «лежать», и «стоять». Это только кажется сложным, на деле все очень просто и логично.

Логичным был и алфавит этого языка. Каждый знак имел рисунок и цвет. Рисунков- знаков было всего девять, девять было и цветов. Такое сочетание давало очень широкий простор для создания лексиграмм. При этом каждый из цветов был жестко связан с определенной областью понятий: например, красный — пища, зеленый — части тела, черный — грамматические соотношения. Порядок «слов» устанавливался жестко. Так, фраза «Пожалуйста, дай, машина...» не подкреплялась, следовало «говорить»: «Пожалуйста, машина, дай». Обезьяна по имени Лана овладела этим «базовым вопросом» и научилась заканчивать его точкой за несколько сот повторений.

После обучения Лана смогла придумывать новые понятия. Так, напиток «Фанта» она называла «кока-кола, которая оранжевая». Кстати, о кока-коле. Тим Джилл, один из участников опыта, как-то пнл кока-колу вне комнаты, где была Лана, но она видела это. Первая ее реакция была: «Пожалуйста, машина, дай, кока-кола». Просьба осталась без ответа. Лана набрала фразу: «Пожалуйста, Лана, пить, кока-кола, в этой комнате». Тим Джилл ответил через компьютер: «Нет». Лана уступила: «Пожалуйста, Лана, пить, это, вне комнаты». Тим переспросил: «Пить, что?» Лана понравилась: «Лана, пить, кока-кола, вне комнаты, точка». Довольный Тим ответил «Да», открыл дверь и распил с Ланой бутылочку кока-колы.

Исследователи полагают...

Доктор Румбо отметил по этому поводу, что лингвистические способности шимпанзе лучше проявляются не тогда, когда обезьяна общается с машиной, а когда общается с человеком при помощи машины, дополняя машинный язык жестами. Тот же процесс наблюдался, и когда шимпанзе «разговаривали» между собой «по-машинному». Они дополняли искусственный язык жестами.

В 1978 году датский ученый Петерсон предположил, что так как у обезьян за голосовые сигналы «отвечает» левое полушарие головного мозга, эволюционно обоснована праворукость рода человеческого. То есть голосовая и жестовая «речь» была связаны на мозговом уровне еще у наших предков — древних приматов.

Исследователь из Австрии Симмель, напротив, считает (1983 год), что если антропоиды действительно способны обучаться человеческому языку, то почему они до сих пор не сформировали подобие языкового общения сами? Ведь это дало бы им явный выигрыш в конкурентной борьбе.

В. Стокол (ЧССР) зато отмечает: так как абстрактное понятие «язык» практически не поддается определению, то и вся дискуссия об обучении шимпанзе «языку» лишена смысла.

Джерисон, ученый, занимавшийся сравни тельной анатомией человека и приматов, полагает (1985), что попытки обучения шимпанзе языку правильнее всего трактовать как постепенный отход от недооценки умственных способностей шимпанзе.

Известный зоолог Бернгард Гржимек рассказывает в книге «Среди животных Африки» о молодой горилле Тото, которая воспитывалась среди людей: «...Тото могла часами сидеть на каменных ступенях дома и рисовать мелом какие-то непонятные картины. Иногда ее каракули напоминали цифры, и тогда садовники и слуги спешили ставить именно на эти номера в лотерее и однажды даже таким образом выиграли».